ты меня мужиком простым почитаешь: знаю я, Гордана, о твоей боли. И коли просишь, поведаю и о ней, и о той беде, что на край света меня пригнала.

Взял Гришук гусли и заиграл песню о чужом платье.

Отцветает небес бирюза,

Откружился резной листопад,

Не вздохнуть и не смежить глаза,

Вышивая венчальный наряд.

    Ой, рассыпались бусы-гроздья.

    На счастье ли на беду?

    Ой, за темным окном морозно.

    Взлечу али упаду?

У сестры скатным жемчугом лег

По убору искусный узор,

Расцветает морозный цветок,

Смотрит ясно недремлющий взор.

    Ой, натянуты нити-струны.

    На счастье ли на беду?

    Ой, тревожно в сиянье лунном

    По тонкому льду.

У сестры по беленому льну

Легким снегом легли кружева,

Завершает иголка кайму,

На губах затихают слова.

    Ой, гляжу на твои узоры.

    На счастье ли на печаль?

    Ой, сияет немым укором

    Холодный хрусталь.

Я ж не чую уже ничего,

Пальцы колоты острой иглой,

Как впитать мне твое мастерство?

Хоть на миг обменяться судьбой?

Ой, твое мастерство, сестрица,

На счастье ли на беду?

Ой, кричат за окошком птицы,

Стучатся в слюду.

И сверкают, как сотня свечей,

Те каменья по белому льну,

За тобой затворяется дверь,

Я же к тайнам волшебным прильну.

Ой, холодные бусы-гроздья

На счастье ли на беду?

Ой, за темным окном морозно.

Взлечу али упаду?

И польется узор колдовской

И на мой подвенечный наряд.

Разобьется кувшин за стеной,

Предвещая недобрый обряд.

    Ой, натянуты нити-струны.

    На счастье ли на беду?

    Ой, тревожно в сиянье лунном

    Шагаю по льду.

Но коварно чужое шитье,

Обхватила запястья кайма.

И на горе мое и твое

Не та будет Морозу жена.

    Ой, твое мастерство, сестрица,

    Обеим нам на беду.

    Ой, стенаю подбитой птицей,

    На мертвенном льду.

В хладном тереме с мужем чужим

Буду белым по белому шить,

Я навеки повязана с ним,

Пока тянется снежная нить.

    Ой, польстилась твоим узором

    Обеим нам на печаль.

    Ой, глядит он с немым укором,

    Глаза что хрусталь.

А тебе по осенним лесам

Вечной девой шагать в тишине.

Лентой алою дразнит коса,

Плачет дождь по тебе и по мне.

    Ой, узоров судьбы сплетенье —

    Нам всем лишь беда.

    Не вымолить мне прощенья

    У тебя никогда.

Отложил Гришук гусли, опустил руки обессиленно, глаза прикрыл: не просто песню он спел – всю душу на камни холодные вытряхнул, и пусто теперь в груди так, что слышно, как сердце стучит устало. Замер Гришук, затих, ни слов, ни мыслей не осталось, вдыхает воздух пряный, раствориться в нем мечтает.

Молчала и Гордана, в мысли свои погруженная. Долго так сидели, тоску осеннюю слушали, горем своим до краев наполнялись, тонули в нем безвольно. Оборвалась ниточка последняя, не на что больше надеяться, незачем верить, только и осталось в одиночестве по земле бродить да судьбу свою оплакивать вместе с осенним дождем.

Стало солнце к лесу спускаться, вздохнула тяжело Гордана, поднялась. Слышал Гришук, как собирала она шатры богатые, как простилась с ним голосом бесцветным, как уходила прочь, листья последние с веток срывая. Не вздрогнуло сердце опустевшее, не родились слова нужные в мыслях безрадостных. Сидел Гришук, словно каменный, смотрел взором немигающим, как растворяется в вечерней дымке гордая чернокосая дева, унося вместе со своей и его печаль, чтобы год за годом проносить ее мимо терема Морозова без надежды скинуть с плеч усталых, выплеснуть, выплакать до конца.

Раздвинулся снежный полог, встали в закатном багрянце ворота ледяные, а за ними – купола хрустальные. Играют на тереме блики веселые, точно в насмешку над гусляровой бедой. Смотрит Гришук и вздыхает тяжко: «Вот где живешь ты теперь, зорька моя ясная! За ледяными воротами да в холодном тереме. Не сумел я из плена Морозова сердце твое выручить. Ты прости меня, коли вспомнишь ненароком, а уж лучше и вовсе не вспоминай. Пусть не знает больше сердце твое ни тревог, ни печалей. Я же образ твой любимый навек в уме сохраню, в песне воспою, чтобы знали все, что нет на свете никого краше и любимей жены Морозовой!»

Отвернулся Гришук от ворот ледяных, подозвал Гнедушку и стал гусли к седлу прилаживать.

* * *

До утра расшивала Ясна платье белое, перед самой зарей только прикорнула. И снится ей море шумное, неспокойное, а в море том скала высокая среди волн стоит. Летит над морем сокол с золотыми крыльями да прямо на скалу грудью бросается. Бьет ее крыльями, клювом о камни стучит, словно разбить пытается. Налетает из моря волна высокая, едва-едва до сокола не дотягивается, прочь его гонит от скалы. Тот в другой раз на камень бросается, кричит отчаянно, так, что сердце сжимается от боли, и снова гонит его море бурное, тучи сизые созывает, ветер северный кличет. Не сдается сокол, в третий раз на скалу он налетает. Вздымается волна черная до самого неба, спутывает крылья золотые и на дно морское сокола увлекает.

Вскрикнула Ясна, руки к соколу протянула и проснулась.

«Что за сон чудно́й? – удивляется она. – Что за сокол златокрылый о камень непреступный бьется?»

Поднялась, окно распахнула – дунуло в лицо палой листвой. Отцвело лето внезапное, отшумело: осень на дворе. И поверх ароматов осенних манит из окна тихий гусельный перезвон. Дышит Ясна осенней свежестью, надышаться не может, точно сидела она в душной избе, да вдруг на улицу выглянула. Застучало в сердце тепло живительное, забилось тугой струей, раскатилось по жилам хмелем сладким. Раскинула Ясна руки, улыбнулась радостно, повернулась к Метелице:

– Зови гусляра в нашу горницу! Пусть для меня сыграет!

Всплеснула