сами по себе обладают волшебной силой, и часто, прикасаясь или наклоняясь к маме, я видела, как она успокаивается. Я стала поддерживать ее за локоть на прогулке, нежно, но открыто. Я брала ее за руку с венами, похожими на прожилки листьев, и чувствовала, как уходит напряжение. Когда она ложилась отдохнуть, я касалась ее ног и чувствовала, как она расслабляется. У психологов есть специальный термин для такой потребности в контакте. Они называют это тактильным голодом. Касание нужно было ей. И мне. Как подкрепление. Мы существуем.

Я заметила, что маме больше всего нравятся непреднамеренные касания.

Коснуться человека непреднамеренно труднее, чем кажется, но я ставлю себя на мамино место, делаю мягкие, непринужденные пассы рукой вверх и вниз, описывая круги и незавершенные петли, стараясь отключить мозг от кончиков пальцев и касаться так, чтобы не демонстрировать чрезмерную заботу. Странным образом успокоение может возбуждать. Где-то в наших клетках стимулируются старые дурные предчувствия. Я понимаю, что, если я хочу передать послание, оно должно быть общего свойства.

В один прекрасный день я заметила прорыв. В комнате всё замерло, и на мгновение мне показалось, что молекулы воздуха несут некую новую энергию; чувствовалась эмоциональная легкость, как будто молекулы решили, что за все те годы, в течение которых мы вместе двигались в пространстве, достаточно уже было борьбы. Что-то сдвинулось. Я чувствовала маму, она была там, как и я была здесь. Спокойные сердца. Она молчала, затем подняла взгляд. «Прошло», – сказала она.

Я улыбнулась и кивнула, хотя и не совсем понимала, что она имеет в виду, и не была уверена, что мы думаем об одном и том же.

перечисление

Когда моя мама начала всё забывать, а я, ее дочь, гладила ее ноги в Торонто, мой брат из Шанхая написал мне о вирусе, который добрался до его города. Он прикрепил карту, где голубой точкой был отмечен его дом, а рядом, красной, – место, где подтвердилась инфекция. Кнопки лифта в его доме – отныне потенциальные «переносчики вируса» – были покрыты целлофаном. Рядом с кнопками кто-то оставил баночку с деревянными зубочистками («бесконтактными палочками»). Он сфотографировал полки в продуктовом магазине – один ряд товаров, а дальше – ничего. Потемкинская деревня с рыбными консервами и овощами в гигиеничном сиянии.

Вирус выбрал себе площадку где-то там, а я находилась у мамы дома, в кресле, покрытом огромным пляжным полотенцем, чтобы не пылилось. По телевизору, работавшему всё то время, пока я была у мамы, нон-стопом передавали новости января. Однако всё еще казалось, что новости о вирусе нам не близки. Даже когда мой брат посоветовал немедленно обзавестись медицинскими масками на тот случай, «если вирус доберется и до вас», тревога казалась маловероятной; гиперреакция.

Всё разгоралось очень медленно. А затем, когда в весеннем преображении малоподвижные семена вдруг оживились, вирус, который был где-то там, прилетел на самолете, приплыл нелегалом на корабле или пересек границу на автомобиле – и оказался здесь.

В марте 2020 года, когда вирус распространился повсюду и мы вместе со всем миром погрузились в локдаун, я начала составлять списки. Я составляла списки, потому что пандемия только началась, нас обуял страх заразиться, мы описывали неровные круги по незнакомой орбите, испытывая ощущение неупорядоченности и не имея ясного направления. Английское слово listing («составление списка») имеет и другое значение – крен судна. В мореходстве так говорят, когда судно захлестывает вода и оно кренится на один борт. Меня вышибло из состояния равновесия, раздражающее чувство неизвестности мучило меня достаточно долго, чтобы эта неопределенность не встревожила меня в той степени, в какой, возможно, тревожила всех остальных. Мир стал расплывчатым, но посреди нарушающего душевное равновесие, колеблющегося тумана списки служили надежным якорем.

Моим сыновьям исполнилось пятнадцать и девятнадцать лет. Девушка старшего перебралась к нам и влилась в нашу компанию. Пантомима школы в формате онлайн с ее идеями задач и обретения навыков никогда не вызывала энтузиазма у моих детей и вскоре была сброшена за борт.

В апреле, когда в мамином пансионате случилась вспышка инфекции, она тоже переехала к нам. Вдруг у нее инкубационный период? А вдруг у нас? Каждый день нам звонила медсестра из службы национального здравоохранения, контролировала ситуацию. Откройте окна во всех помещениях, – советовала она. Мы положили градусник на видное место, запаслись витаминами и освоили магическое мышление, полоскали горло раствором яблочного уксуса и, дабы увеличить емкость легких – круговорот воздуха в грудной клетке, диафрагме и альвеолах, – перед каждым приемом пищи по десять раз выполняли упражнения для глубокого дыхания.

Мы неустанно следили за своим дыханием – за несколько месяцев до того, как движение Black Lives Matter («Жизни черных имеют значение») разоблачило ложь о спасительной самоизоляции, до того, как кризис системы здравоохранения перерос в политические протесты против продолжающихся убийств чернокожих полицейскими, до волны ненависти к азиатам.

В теплый ранневесенний день я разглядывала прохожих на улице из окна нашего второго этажа. Один мальчик подкатывал к людям на трехколесном велосипеде, демонстрируя свое осуждение идеи социальной дистанции. Маленькая девочка, вопреки всем правилам санитарии, с мечтательным видом вела ладошкой по живым изгородям и столбикам. Мой пятидесятипятилетний ближайший сосед, еле переставляя ноги, шел ловить автобус, который отвез бы его на работу, на фабрику. Годом позже я в то же окно увижу, как два санитара понесут к машине скорой помощи его посиневшее тело (внезапная смерть от сердечного приступа) под безудержные рыдания его брата. Я видела того белого мужчину, который, проходя мимо меня и одного азиата на углу, старался держаться от нас до смешного подальше – вот что бывает, когда вирусу присваивают национальность. Видела женщину в белоснежных с золотом кроссовках Adidas; еще одна промчалась, едва не задев почтальона; третья в бархатистом сумраке своего сада лихорадочно высаживала помидорную рассаду. Каждую мне было о чем спросить. Что вы считаете изобилием? Что для вас жизненно важно? Кто из родных сейчас вместе с вами, в наглухо задраенных бункерах? Правильный ли и благородный выбор вы сделали?

Температуры нет. Аппетит хороший. Не кашляет, – рапортовала я, отвечая на ежедневные звонки медсестры, проверявшей по утрам мамино состояние. Оживление в семьях, которое я наблюдала теперь во время вечерних прогулок, воплощало картину усиленного потребления; это была прелесть наших крайне атомизированных, защищенных коконом «я», как, впрочем, и обусловленные внешней угрозой губительная ограниченность и противоестественная самодостаточность.

Однако весной, в самый острый период разобщенности и уединения, я увидала иную картину