Краем глаза замечаю, как Тимур замирает

— И всё равно, — выдыхаю, — даже тогда, когда я была на тебя злее всех на свете… с мыслью о тебе мне было светлее, чем без. Как бы ни хотелось сыграть из себя сильную, независимую и «забывшую», внутри всё равно было так: без тебя хуже.

Он молчит, долго. Потом тихо говорит:

— От этого, если честно, больнее всего. Потому что я был тем, кто тебя сломал, и тем, на кого ты всё равно опиралась мысленно. И я не уверен, что заслужил второе после первого. Но если у тебя до сих пор получается думать обо мне так, что внутри не темнеет окончательно… значит, может, у нас правда есть шанс?

— Не знаю, — говорю честно. — Я не умею больше верить так… по-детски. Как в тех ромашках.

Тимур не перебивает.

— Я знаю только, — продолжаю, — что устала жить на бегу. От тебя. От того, что было. От своих обид. Я столько лет держалась за них, будто это моя единственная опора. А оказалось… и без них жить можно. Не разваливаюсь.

Я криво усмехаюсь:

— Мне всегда казалось: простишь — и будешь страдать, как дура. А уйдёшь, всё сожжёшь — и сразу станешь счастливой, свободной, красивой в закате. Но… нет. Вот мы сидим рядом, и мир не схлопнулся. Я не стала несчастнее. Даже наоборот, если совсем честно, мне сейчас не так больно, как было, когда я делала вид, что тебя для меня не существует.

Я осторожно шевелю больной ногой, устраиваясь удобнее. Он тут же реагирует: немного разворачивается ко мне, ладонью поддерживает колено, чтобы я не дёрнулась резко. Движение почти автоматическое, как дыхание и от этого внутри что-то мягко сжимается.

— Вот, — негромко произносит Тимур. — Ты сейчас говоришь вещи, до которых я сам только недавно дополз.

На секунду замолкает, потом выдыхает:

— Я тоже всё время жил в этой тупой логике: если признаю, что виноват, то меня разнесут, растопчут, бросят. Поэтому и молчал, и выкручивался, и строил из себя того, кто всё держит под контролем. А по факту… по факту я сам себя ел. Гораздо сильнее, чем ты когда-либо могла.

— Я не обещаю, что смогу всё простить, — говорю честно. — Но я хочу хотя бы больше не врать себе, что мне всё равно. И не делать вид, что ты для меня никто. Потому что это самая тупая ложь из всех, что я себе рассказывала.

Тимур медленно поворачивается ко мне. Взгляд осторожный. Как у человека, который боится спугнуть птицу с ладони.

— Ты сейчас говоришь самые важные для меня вещи за все эти годы, — негромко отвечает он. — Потому что, когда ты играешь в «тебя для меня не существует», я вообще теряю любую точку опоры. С таким не поспоришь, не договоришься. Там пустота.

Он чуть двигается, сокращая расстояние. Наши плечи почти касаются, я чувствую тепло, которое идёт от него.

— Я не жду, что ты проснёшься и скажешь: «Всё, я тебя простила, давай с чистого листа», — продолжает. — Если честно, я и сам не верю в эти чистые листы. Мы уже всё измазали, и это не отстираешь. Но я хочу, чтобы у нас хотя бы была возможность жить не только вокруг моей вины. Не чтобы ты меня пожалела и отпустила. А чтобы… если когда-нибудь ты сможешь быть со мной, это было не вопреки, а в согласии со своим сердцем.

Ветер шуршит в моих волосах, одну прядь сносит на лицо. Тимур тянется и аккуратно убирает её за ухо.

Пальцы касаются кожи у виска, по телу проходит волна тепла.

— Ты не обязана меня прощать, — тихо добавляет Тимур. — Это не долг, не «правильный шаг», не благородство. Это вообще не то, чего я имею право требовать. Моя ответственность никуда не денется. Она на мне навсегда. Но если ты перестанешь себе врать, что тебе всё равно… у меня хотя бы появится шанс делать что-то не только из чувства вины, а потому что ты мне нужна. Со своими страхами, злостью, сомнениями.

Я смотрю на него. На усталое лицо, на складку между бровями, которую он так и не разучился морщить, когда переживает. Красноватые от недосыпа глаза. Щетина, которая ему, чёрт возьми, идёт. Мой мужчина, который натворил то, что натворил.

— Я понимаю, что в любой момент ты можешь передумать, — продолжает он, не отводя взгляда. — Сегодня тебе легче, завтра накроет, послезавтра ты скажешь: «Нет, я так не могу». И это тоже будет честно. И моя задача тогда не устраивать сцены и не манипулировать, а просто взять и уйти. Потому что право на «не могу» у тебя никто не отнимал и не отнимет.

Он делает короткую паузу.

— Но если вдруг… вдруг ты решишь не бежать прямо сейчас, — тон становится ещё тише, — я готов хоть сколько жить в этой неопределённости. Без гарантий, без обещай, что не уйдёшь. Мне важнее другое, что ты говоришь не «мне всё равно», а «мне страшно, больно, но я здесь». Это уже больше, чем я рассчитывал услышать.

Внутри поднимается знакомый страх: «а вдруг опять больно?» — и на этот раз он как будто его тоже слышит.

— Мне тоже страшно, — негромко произносит Тимур, чуть склоняясь ближе. — Я боюсь снова всё испортить. Боюсь, что снова не пойму, промолчу, промедлю. Но, наверное, разница между мной тогда и мной сейчас в том, что я хотя бы вижу, чего именно боюсь. И если ты позволишь… я хочу идти рядом, даже если ты пока не уверена, что дойдёшь со мной до конца. Не требуя от тебя никаких обещаний.

Его слова ложатся поверх моего страха. Не перекрывая, а как будто обнимая его изнутри. И от этого уже не так стыдно, что я всё ещё боюсь.

Тимур медленно тянется ко мне и вдруг огорошивает:

— Я тебя сейчас поцелую, — шепчет он, почти не шевеля губами.

Сердце на секунду падает куда-то в пятки, но я не двигаюсь. Не отворачиваюсь. Только смотрю ему в глаза. И этого достаточно.

Он склоняется ближе и сначала касается не губ, а моего виска. Лёгким, почти невесомым прикосновением. Как будто извиняется. Только потом его губы накрывают мои.

Поцелуй получается очень тихим. Без привычной жадности. Тимур целует так,