Может быть, нужно было именно это: вовремя остановиться.

Сначала честно похоронить тот брак, а не таскать его труп рядом. Признать Настину болезнь, отдать её врачам, а не своему «я всё вывезу». Дать себе паузу, вместо того чтобы тащить старое в новое, как чемодан без колёс.

Но ни он, ни я тогда не хотели слышать эти сигналы. Он верил, что всё «разрулит», я верила, что если меня любят, то не должны совершать ошибок.

В итоге нас обоих унесло туда, где теперь Богдан с чужой женщиной, Настя больна, а я в больничной палате со сломанной ногой и целой кучей неразобранных чувств.

Я думаю о себе и мне тоже становится стыдно.

За то, как легко я выбрала простую математику виноватых: он — плохой, я — жертва. За то, как не хотела слышать, что мир сложнее, чем одно «он предал». Как годами кормила свою боль, как домашнего зверя, гладила её по шерсти, оправдывала любым поводом и ревниво охраняла. И как удобно мне было забывать, что у любой боли всегда два полюса, а не один.

И здесь, посреди этой честности, вдруг приходится признаться себе ещё в одном: я всё ещё его люблю.

Не так, как в начале с розовыми очками и фанфарами. А по-дурному приземлённо: с его усталым лицом, красными глазами, вечными пакетами еды, всеми его косяками впридачу.

Если бы не любила, я бы просто красиво захлопнула дверь внутри и жила дальше. Но я смотрю сейчас на ту картинку, которая сложилась, и понимаю: в нём всё ещё есть то, за что я его тогда выбрала.

Ответственность, это его больное желание всех спасать, умение не сбежать в момент, когда по-настоящему тяжело. Он может быть трусом в разговоре, но не в действии — и это, как ни странно, тоже про любовь.

Я хочу перестать жить в режиме суда. Я устала быть следователем, прокурором и жертвой в одном лице. Я хочу быть просто живым человеком рядом с другим живым человеком, который однажды очень сильно ошибся и теперь хотя бы не прячется за отговорки.

Понимание не равно прощению — это я знаю точно. Но сейчас мне впервые хочется понимать больше, чем обвинять. Возможно, потому что лежать и смотреть в белый потолок — это как резко нажать на тормоз: наконец-то слышишь собственное сердце.

— 51 —

— 51 —

Выписали меня достаточно быстро.

Но мы не поехали сразу домой. Остались у моря.

Я хромаю в своём темпе, Тимур держит меня под локоть, как хрустальную, и периодически бурчит, чтобы я не торопилась.

Ветер шуршит флажками на катерах, дети пинают мяч, где-то лает собака. Жизнь идёт, и это почему-то лечит лучше обезболивающих.

Мы садимся на низкий парапет. Камень тёплый, ладони постепенно согреваются. Какое-то время просто молчим.

— Я часто закрываю глаза и вижу нас в ромашках, — говорит Тимур, глядя на линию горизонта.

Я сразу понимаю, о чем он.

— Если бы можно было остаться там навсегда, — он усмехается, но в голосе ни капли смеха, — я бы все деньги отдал. Честно. Там ещё не было всех этих… ошибок, потерь, больниц, похорон, адвокатов, сиделок. Там была ты, я и… наше будущее.

Тимур замолкает на секунду, подбирая слова.

— Знаешь, почему я за этот день так держусь? — продолжает он. — Потому что тогда я был… нормальный. Без этого слоя из вины, решений, которые тебя калечат, и вот этого всего, что сейчас. Я смотрю на нас в ромашках и каждый раз думаю, как из того мужика, который несёт тебя на руках по полю, получился тот, кто таскает документы в опеку и не нашего ребёнка в садик?

Он хмыкает, опускает взгляд на свои ладони:

— И ещё потому, что там мы были честные. Ты смеялась так, как давно не смеялась потом. Я… не просчитывал, не балансировал между «надо» и «должен». Просто был с тобой. Без всех этих хвостов, которые теперь тянутся за мной, как цепи.

Солнце ласко согревает, а я неотрывно смотрю в одну точку. На волны перед собой.

— Я долго думал, — тихо продолжает Тимур, — что наша ошибка была в том, что мир не дал нам остаться в этих ромашках. Что жизнь такая, жестокая, всё испортила. А сейчас… — он поворачивает голову ко мне, — сейчас понимаю, что это я нас подвел. Притащил к тебе весь свой мусор из прошлого.

Он делает паузу, отворачивается и тоже начинает смотреть перед собой.

— Понимаешь, Лисенок… — произносит серьёзно, — я очень хотел повторить тот день. Когда ты рядом, ты смеёшься, и кажется, что всё возможно. Поэтому я и цеплялся за тебя так отчаянно, даже когда ты ушла. Я не отпустил не потому, что «я собственник», а потому что… — он усмехается, — я без этого поля просто не умею. Без тебя я сам себе не нравлюсь. И не в том смысле, что мне нужен кто-то, чтобы «скрасить одиночество». Мне нужен кто-то, перед кем не стыдно быть собой. И этим человеком всегда была ты.

Тимур поворачивается ко мне:

— Но я понимаю, что назад, в те ромашки, нас уже никто не вернёт. Их больше нет. Есть мы сейчас — с Богданом, Настей в больнице, моими косяками, твоими шрамами, в том числе внутренними. И если у нас когда-нибудь будет ещё шанс на такой счастливый день, он не будет чистым. Он будет… взрослым. С учётом всего, что уже произошло.

Я слушаю и понимаю, что для него — это светлая точка, остров. А для меня до сих пор дрожь по коже. Одна и та же картинка, а ощущения, как с разных планет.

— Знаешь, — говорю ровно, всё еще глядя на воду, — а мне то фото напоминает, что я лишилась сразу всего. Нас. Ребёнка. Себя той, какой была тогда.

Делаю вдох, подбирая слова, чтобы не сорваться в истерику.

— Я так не хотела ее рисовать, так злилась на тебя, считала, что ты меня за что-то наказываешь, издеваешься, я даже предположить не могла, что мы так по разному на нее смотрим. Стиснув зубы рисовала ее, чтобы прошлое, наконец, отболело. Чтобы не бежать каждый раз в тот тёмный угол внутри, где лежит тот день, и не оставаться там навсегда. Чтобы… хоть как-то перевести это из категории «болит» в