ноги, а потом подняла голову и посмотрела на меня, причем смотрела все еще растерянно, но уже без той затравленности, с которой вышла из дома.

— Вы ведь понимаете, Сергей Николаевич… — сказала она медленно. — Если я перестану… он меня возненавидит.

— Возможно. А возможно, впервые за двенадцать лет встанет с дивана. Знаете, Венера Эдуардовна, иногда лечат не пациента, а окружение. Если вы не измените собственную модель поведения, он не выздоровеет никогда.

— Я… подумаю, — сказала она наконец, губы ее дрожали.

— Этого достаточно, — ответил я.

И в этот момент мы дошли до амбулатории, а там нас ждал сюрприз.

У крыльца толпился народ — человек десять, не меньше. Для деревни численностью в три–четыре десятка жителей это было… почти все население разом.

— Это что такое? — изумленно пробормотал я.

Венера тоже остановилась, приоткрыв рот.

— Сама не понимаю… Такого наплыва у нас не было, с тех пор как флюорограф привозили. В прошлом году.

Я присмотрелся. Половину лиц я не узнавал — явно неместные.

— А эти откуда?

— Так это ж… — Венера прищурилась. — Вон тот, в ушанке, из Шордура. А бабка в синем платке вроде бы из Кужнура. И дядя Пашивек из Семисолы…

— Из соседних деревень пришли?

— Выходит, так. — Она покачала головой. — Слухи, видать, разнеслись. Про Борьку-то вся округа знает. Как вы его спасли.

Толпа заметила нас и загудела. Кто-то крикнул:

— Вон он, доктор! Который мальца откачал!

Я почувствовал себя неуютно, потому что меньше всего мне хотелось славы сельского чудотворца.

— Ладно, — сказал я Венере. — Идем поработаем, раз так.

Мы протиснулись сквозь толпу к двери. По пути меня хлопали по плечу, совали какие-то свертки, кто-то попытался обнять — я еле увернулся.

— Это двоюродная тетка Василия, которого вы в Морках спасли, — прошептала Венера.

Внутри она быстро скинула телогрейку и метнулась к своему столу, на ходу доставая медицинские карты из шкафа. Я прошел в кабинет, надел халат и сел за стол.

Печка уже не топилась — с утра, когда мы занимались инвентаризацией, я ее растопил, и теперь в кабинете было тепло, даже душновато. За окном небо из свинцового стало совсем черным, того и гляди посыплется первый снег.

— Кто первый? — спросил я.

Венера заглянула в коридор, быстро вернулась.

— Баба Нюра. С давлением. Говорит, ждала вас специально, потому что «нормальные доктора перевелись, а этот вроде толковый».

Я хмыкнул. Толковый. Ну-ну.

Баба Нюра, восьмидесяти с лишним лет, закутанная в три платка, прошаркала, опираясь на палку, в кабинет, со стоном опустилась на стул и начала жаловаться на все сразу: и голова болит, и ноги отекают, и спать не может, и соседка Клавка опять козу на ее огород пустила.

Я выслушал, измерил давление — сто семьдесят на сто — выписал направление на ЭКГ в Морки и скорректировал дозу «Эналаприла». Вопрос про козу посоветовал решать с участковым.

— А вы, доктор, молодой какой-то слишком. — Она щурилась, разглядывая меня. — Из города, что ль?

— Из Казани.

— И чего сюда приехал? Здесь же глушь.

— Работать.

Она покачала головой, будто услышала что-то невероятное, и ушла, бормоча под нос.

Следом, едва баба Нюра скрылась за дверью, зашел мужик лет сорока с красным носом и слезящимися глазами, который кашлял так, что аж стены тряслись.

— Продуло, — прохрипел он и громко высморкался в большой мятый платок. — Третий день температура, ломает всего. Из Кужнура я. Слыхал, у вас тут доктор хороший появился.

Похоже было на ОРВИ, но хрипы справа внизу настораживали. Я послушал еще раз, проверил сатурацию — девяносто шесть, терпимо. Температура тридцать восемь и два. Скорее всего, острый бронхит, но пневмонию исключить нельзя.

— Нужен рентген, — сказал я. — В Морках, в ЦРБ. Если подтвердится воспаление легких — назначим антибиотик. Пока — обильное питье, парацетамол или «Ибупрофен» при температуре выше тридцати восьми с половиной, и прийти через два дня. Если станет хуже — сразу.

— А на работу можно? — спросил он с надеждой.

— Нет. Минимум неделю дома. На ногах такое переносить нельзя категорически! Сердце убьете!

Он вздохнул, но спорить не стал.

А следующие полтора часа слились в сплошной поток лиц и жалоб.

Женщина лет пятидесяти жаловалась на приливы и потливость — климакс, ничего необычного. Рекомендовал консультацию гинеколога в Морках, пока же растительные седативные и режим.

За ней пришел дед с «шеей, которая не поворачивается» — миозит, застудил на сквозняке. Мазь, тепло, покой.

Потом молодая мать с ребенком трех лет — насморк, уши болят. Вероятный отит. Направил к лору, дал капли на первое время.

Большинство пришли из соседних деревень: Шордур, Кужнур, Семисола. Кто-то приехал на машине, кто-то шел пешком через лес. Слухи о «докторе, который спас ребенка голыми руками», обросли подробностями: якобы я оперировал без наркоза, мальчик уже умер, а я его оживил, еще приехал я из самой Москвы и раньше лечил министров, а потом соблазнил то ли дочку, то ли жену, то ли молодую любовницу замминистра и меня сослали в Морки.

Я не разубеждал: какая разница, если пришли лечиться?

К полудню я размял шею и посмотрел на Венеру.

— Сколько еще?

— Человек семь в очереди. И еще подходят. — Она развела руками. — Я сама в шоке. За весь прошлый месяц столько не было.

— Давай следующего.

— Сергей Николаевич, — замялась Венера. — Там дядя Пашивек пришел из Семисолы. Говорит, живот замучил.

— А что с ним не так?

— Он скандальный, так что будьте аккуратны.

Пожав плечами, я кивнул:

— Приглашай.

Дядя Пашивек оказался крупным мужиком лет под шестьдесят, с обветренным багровым лицом и мощными руками. Вошел и сразу занял полкабинета своим присутствием.

— Садитесь. — Я указал на стул. — Рассказывайте.

— Токтор, — произнес он это с характерным марийским акцентом, превращая «д» в мягкое «т». — Мушкыр коршта!

Я посмотрел на Венеру, и она перевела:

— Живот, говорит, болит.

Раздраженный моей непонятливостью, Пашивек быстро проговорил по-марийски, а потом перешел на ломаный русский:

— Изжога замучила! Как будто кол в грудь вбивают, и горечь во рту по утрам, аж сплюнуть хочется.

Венера, устроившаяся за своим столом с амбулаторной картой, едва заметно кивнула, подтверждая перевод.

— Давно? — спросил я.

— Да уж год, наверное. Или