Внизу он приписал пятый — за двенадцатое: порожние санитарные летучки на юго-восток, восемь единиц, наблюдение Кондратьева, с часами.

И только дописав, сообразил, что впервые за войну подал бумагу, в которой сбывшийся прогноз не отмечен никак, и что это, вероятно, и есть тот способ работы, к которому он шёл с июня.

Тринадцатого вечером Рогов приехал в третий раз за неделю и привёз новую задачу, и в ней снова не объяснялось ничего.

Наблюдать железную дорогу западнее. Не ту, по которой возят к полосе, а ту, что уходит на юго-запад, к большому узлу и дальше — к устью, к морю, к тому городу на Дону, которого Воронин никогда не видел.

Он прочёл и не спросил зачем, потому что за полгода выучился: когда задача не объясняет себя, объяснение в ней всё-таки есть — оно в том, чего в задаче не написано, и в том, чего в ней не спросили.

Не спросили про юго-восток. Про то самое направление, откуда шло со вчерашнего дня и куда полторы недели уходили эшелоны с гусеничным.

Значит, юго-восток уже за кем-то закреплён и считать его будут другие, а часть переводят на другое, и переводят до того, как на юго-востоке что-нибудь кончилось.

После отъезда Рогова он взял карту и просидел над ней час.

По этой дороге всё лето шло на восток и на юг: и то, что стояло теперь в кольце, и то, что стояло на Кавказе.

Он положил палец на узел, от которого расходились обе ветки, и подержал его там.

Если то, что идёт сейчас с юга, не дойдёт, у стоящих на Кавказе останется одна дорога домой, и вот она, под пальцем.

Он убрал руку и не стал записывать этого ни в рабочую тетрадь, ни в ту, другую.

Такие вещи не пишут, пока не будет чем подтвердить.

Глава 23

«Зимняя гроза»

Ответ на попутный вопрос они написали четырнадцатого и написали его правдой.

Правдой потому, что соврать было уже нельзя: батарею, о которой спрашивали, за эти сутки поставили на место и её стало видно с воздуха. Соврёшь — проверят за день и кончат канал.

Написали: батарея есть, стоит там-то, четыре ствола.

Батареи там к вечеру не стало. Её сняли и увели на восемь вёрст, и увели по заявке Рогова, которую он подписал не спрашивая объяснений.

Так они отдали противнику точное сведение, которое к моменту его получения перестало быть верным, и это было единственное, что в их положении можно было сделать честно.

Пеленг пошёл пятнадцатого.

Озерова заметила его первой и доложила без предисловий.

— Нас ищут. Не наугад.

— По какому признаку видно?

— Они переспрашивают на наших частотах в те же минуты, когда мы работаем. Три сеанса подряд. Так делают, когда наводят засечку.

— Сколько времени у нас?

Она посчитала в уме.

— По их прошлой работе — от трёх суток до пяти. Если у них две установки — трое. Если три — двое.

Пятнадцатого же пришла задача, ради которой всё это заводилось.

Рогов привёз её лично и не стал заходить в землянку.

Текст ложной передачи. Готовый, чужой, на четыре минуты работы ключом. В нём говорилось, что дорога через два указанных населённых пункта разбита и непроходима для гусеничного, и что тыловые команды выводятся южным просёлком.

Дорога была цела. Просёлок был плох.

— Когда они начинают сходиться?

— В ночь на семнадцатое. И держите канал до конца передачи.

— Сколько до конца?

— Четыре минуты чистого. Плюс квитанция. Плюс, если переспросят, — повтор.

Воронин посчитал вслух то, что сосчитал уже про себя.

— Если у них три установки, к семнадцатому засечка у них будет.

— Знаю, — подтвердил Рогов. — Поэтому я и приехал сам.

Он снял пенсне и подержал за дужку.

— Решать вам, — сказал он. — Формально я передаю задачу, а как её исполнить — ваше. Если снимете узел до передачи, я это приму и не спрошу. Если станете держать — тоже приму и тоже не спрошу.

— А что остаётся по существу?

— По существу к вечеру шестнадцатого их резерв пойдёт по одной из двух дорог. По какой — решит человек, читающий сводки. Если он прочтёт вашу передачу вовремя, он выберет ту, что хуже, и потеряет на ней сутки. Если не прочтёт — выберет ту, что лучше, и суток не потеряет.

— Что это будут за сутки?

— Сутки, — сказал Рогов. — Дальше не моё и не ваше.

Шестнадцатого с рассвета на своей стороне стало шумно.

Пять суток перед этим по всей полосе шарили разведкой боем — сначала редко, потом каждую ночь, и Воронин, слушавший это из своей балки, понял к пятому дню, что щупают не они одни и не их одних. Шестнадцатого утром шум перестал быть щупаньем.

Шестнадцатого в девять Озерова принесла третью засечку.

Она положила лист и не ушла.

— Двое суток, — сказала она. — Не трое.

— Какое у этого основание?

— Работают с трёх точек. Третью я слышу.

— Вы будете держать канал до конца, — сказала она. Не вопросом.

— Буду держать до передачи.

— Тогда считайте вот что. Четыре минуты и квитанция — это семь. С повтором — двенадцать. При трёх установках двенадцать минут им хватит.

— Это я знаю и без вас.

— Я не отговариваю, — сказала она. — Я даю цифру, чтобы вы решали по ней, а не по своему упрямству.

Он выбрал в десять утра.

Выбрал он не мучаясь и не колеблясь, и не потому, что был решителен, а потому, что задача складывалась в одно действие, а всё остальное было разговором с самим собой.

Узел работает до конца передачи. Точка выноса — заранее, в двухстах шагах, по балке. Всё, кроме ключа и питания, вынести до сеанса. На ключе — один человек.

На ключ Воронин назначил себя.

Часть он собрал в одиннадцать и объявил в четырёх фразах: узел держим, вынос готовим, на ключе один, остальные снаружи.

Дед на этом достал кисет и стал крутить, и докрутил до конца, и убрал в карман докрученной, не закурив.

Это значило, что беды он не видит. Он видел другое и другого не сказал.

Костров спросил единственный.

— На проводах помочь?

— Проводов там нет. Там ключ.

— Тогда я на выносе, товарищ капитан.