Два. Пока весь её сахар не уйдёт в воду, пока она не станет серой мочалкой, которую стыдно жевать. А потом говорите: гадость. Конечно гадость. Всё, что убили, становится гадостью.

Арена притихла. Я поднял репу снова.

— А в ней, между прочим, сахара больше, чем в иной морковке. Она сладкая, злая, с горчинкой, с характером. Её надо не топить, а жарить, томить, печь в золе. С ней надо разговаривать. И тогда она отблагодарит так, что никакая заморская снедь рядом не встанет.

— Ага, расскажи это моей тёще! — крикнул кто-то со второго яруса, и трибуны грохнули.

— Тёщу приводи в трактир, — сказал я. — Договоримся.

Хохот покатился по ярусам волной. Наташка рядом со мной беззвучно тряслась, прикрыв рот ладонью. У края помоста Тимка ржал в голос, а Гришка на плечах Захара что-то втолковывал ему сверху, наверняка про то, что репу он тоже умеет.

Я развернулся к княжеской ложе.

Смех стихал по мере того, как арена понимала, куда я смотрю. Всеволод сидел, откинувшись в кресле, бледный ещё, но прямой, и следил за мной с прищуром. Рядом Оболенский. Мстислав. Иларион с его пергаментным лицом. Вершинин. Сливки Севера, каждый второй в мехах по такой жаре.

— А теперь к вам, господа.

В ложе кто-то поперхнулся. Обращаться к знати с помоста через рупор было наглостью такого размера, что для неё ещё не придумали закона.

— Вы репу не варите. Вы её вообще не едите. Она у вас идёт свиньям, а на стол вы ждёте заморского. Грибы везёте за тридевять земель, пряности на вес золота, птицу такую, что она дохнет в дороге через раз. Платите втридорога за то, что до вас доехало полумёртвым. — Я подбросил репу и поймал. — А это растёт у вас под ногами и сегодня, господа, я сделаю так, что вы будете платить золотом за неё. Добровольно, с улыбкой, ещё и в очередь встанете.

Тишина стояла плотная. Ложа смотрела на меня, я на ложу.

Потом Всеволод одним углом рта усмехнулся. Великий Князь Севера оценил наглость, а раз Князь усмехнулся, значит, можно всем. Трибуны выдохнули, засмеялись, галёрка засвистела в восторге от того, что рыжий сказал боярам в лицо про свиней и остался жив.

Анна на своей половине помоста стояла всё так же, скрестив руки. Только теперь она смотрела не на меня, а на трибуны, которые десять минут назад скучали, а теперь ловили каждое слово. Она честно отработала свои два часа в тишине, как учили. По правилам её школы арена должна была сейчас благоговеть перед хрустальным бульоном.

Арена же обсуждала репу.

— Это была присказка, — сказал я в рупор. — А теперь сказка. Хотите знать, что лежит у меня в ведре и зачем я солю лёд?

— Хотим! — рявкнула галёрка.

— Тогда слушайте. Только уговор: я рассказываю всё как есть, без утайки. Кто запомнит, тот сможет повторить дома. Секретов не будет.

Я увидел, как в ложе Иларион медленно повернул голову к Всеволоду. Как Лоран за судейским столом достал откуда-то маленькую книжицу и грифель. Как Матвей у помоста выпрямился, а Макар перестал жевать соломинку.

Повар, раздающий секреты бесплатно, был для этого мира существом более диковинным, чем говорящая репа.

— Начнём с клея, — сказал я.

Я поставил на стол горшок с остатками клея и снял крышку.

Тёмная густая масса блестела на дне, как смола. Запах пошёл сразу и первые ряды дружно повели носами.

— Начнём с главного колдовства. Кто из вас варил холодец?

Руки поднялись по всей арене, даже в ложе кто-то шевельнулся и одёрнул себя. Я кивнул.

— Тогда вы всё уже знаете, только не догадываетесь об этом. Холодец застывает без всякого льда. Почему? Потому что из костей за долгую варку выходит клей. Настоящий клей, крепкий, он и держит ваш студень колом. Вот он, — я наклонил горшок к трибунам. — Мой су-шеф варил кости целые сутки, а потом выпаривал этот отвар, пока из целого котла не осталось полгоршка. Это уже не бульон, а сироп из костей, клей такой силы, что им можно табуретки чинить.

— Погодите, — Наташа сунулась к горшку и отпрянула от запаха. — То есть вы намазали овощи… холодцом?

— Я склеил овощи холодцом.

Арена засмеялась. Так смеются, когда фокусник показывает второе дно шляпы, и фокус оказывается проще, чем все думали.

— В клей я вбил топлёное масло, настоянное на еловых иглах с чесноком, чтобы пахло лесом, и щепотку муки. Мука в печи заварится и станет вторым замком. Дальше просто. Репа и морковь, нарезанные тоньше бумаги. Каждый слой промазан клеем, сверху тяжёлый гнёт, и всё это на час в печь.

— А зачем тонко-то? — крикнули со второго яруса. — Ломтями быстрее!

— Быстрее, — согласился я. — Только ломоть в печи так и останется ломтём. Варёная репа поверх варёной моркови, знакомая история, серая мочалка. А тонкие слои под гнётом спекаются друг с другом в новое существо. Гнёт выдавливает из них воду, печь её выпаривает, сахар сгущается. Вода вообще враг. Где вода, там варка, а про варку мы с вами уже всё выяснили.

Галёрка одобрительно зашумела. Наука про мочалку усваивалась стремительно.

За судейским столом Лоран писал. Грифель летал по страницам не отрываясь, и лицо у заморского эксперта было отрешённое, как у студента перед экзаменом. Жан-Батист на трибуне сидел, подавшись вперёд, локти на коленях.

— Теперь про лёд. — Я подошёл к ведру, из которого валил морозный парок. — Кто зимой лёд с крыльца солью сводил?

Опять лес рук, но уже с первого ряда. Оно и понятно соль тратить могут только бояре.

— Значит, знаете: посыпь лёд солью, и он тает даже в мороз. А теперь вопрос на золотой. Чтобы растаять, льду нужно тепло. Соль его заставляет таять, а тепла ему взять неоткуда. Что он делает?

Тишина. Арена честно думала. Потом с галёрки неуверенно предположили:

— Ворует?

— Ворует! — Я ткнул пальцем вверх, в невидимого умника. — Молодец, который сказал! Лёд начинает воровать тепло у всего, до чего дотянется. У ведра, воздуха и моей формы. В этом ведре сейчас мороз втрое злее крещенского. Наташа, потрогай.

— Я?

— Ты. Ладонью, только быстро.

Наташка опасливо протянула руку, коснулась ведра и отдёрнула её с визгом.

— Оно кусается! Гости, оно кусается, я не вру!

Арена взорвалась. Дети заулюлюкали, кто-то потребовал дать потрогать всем рядам по очереди. Я переждал.

— Вот в этом укусе моё блюдо сейчас спит. И тут вы спросите, а зачем морозить горячее? Отвечаю. Тёплый мой пирог ножом не взять. Слои поплывут, клей жидкий, вместо нарезки выйдет каша. А мороз схватит клей