облака; я только помнил. Но удовольствие было того сорта, какой не хочется разглядывать на свету.

В Веретене я не повторял вчерашний подвиг. Ровенов треснувший светоч уже убрали; на столе лежали новые, целые, и сам Ровен держал руки осторожнее обычного. Он не помнил моего молчания как события, не знал, что я вчера мог его предупредить. Но когда я проходил мимо, он на миг скосил глаза на меня и на свой камень, будто у него под кожей застряла заноза без названия.

Сошлось, подумал я.

И сразу стало холодно. Потому что «сошлось» я сказал про живого человека, которому вчера было больно и стыдно. Так же, как сказал бы про погоду, молочника или выбоину.

На занятии Делн вызвал Элу — она залила светоч ровно, тихо, без славы. Орвен рядом перелил и покраснел от усилия. Спел у окна вспыхнул слишком ярко и сбился с дыхания. Я знал это заранее. Сидел у глухой стены и отмечал про себя: это сойдётся, это тоже, здесь Делн скажет «держите край», здесь кто-то хихикнет. Мир шёл по описи, я не вмешивался. У меня даже рука не поднималась: если чинить каждую чужую неловкость, дня не хватит ни на что большое. Правда удобная, по руке.

Делн поставил передо мной плоский светоч с тонким краем.

— Вереск. Без фокусов. Покажи ровный шов.

В прошлой жизни на этом месте я спешил, тянул жилу слишком резко, и край ушёл волной; теперь рука знала дорогу наизусть. Вот это и было опасно. Последний на курсе, который за неделю сделался безупречным, — самая читаемая аномалия в зале, а я уже знал, что в этом городе водятся читающие. Я положил шов верно, но у края дал жиле уйти — на волос, на ученический огрех, на моё законное место в списке.

— Край, Вереск, — сказал Делн почти с облегчением: мир стоял, как ему положено.

Ровен за соседним столом удовлетворённо втянул носом. Я сидел над нарочно испорченным краем и думал, что прятаться — тоже работа, и у неё дурной привкус: я впервые в жизни сделал хуже, чем умею, нарочно.

Потом Ровен задел плечом Спела, Спел уронил щипцы, Делн сказал «держите край», кто-то хихикнул. Я стоял среди них, старше всех на одну прожитую смерть и младше собственной гордости.

К Тойну я пришёл после занятий и чуть не выдал себя на пустяке.

Он поставил на стол светоч с заломом у донца и сказал:

— Дверь плечом не бей. Ручка не виновата, что ты родился без воспитания.

— Она всё равно отвалится в четверг, — сказал я.

Тойн повернулся — очень медленно. Я понял, что сказал, только когда слово уже легло между нами.

— С чего бы ей в четверг отвалиться?

— Она сейчас держится на одной стружке. — Я взял ручку, показал ему трещину у основания. Трещина и правда была. Я видел её ещё в прошлой жизни и знал, когда она уступит. — Если сегодня не укрепить, четверга не доживёт.

Тойн подошёл, наклонился, посмотрел, хмыкнул.

— Глазастый бес.

— Не бес, — сказал я. — Просто ручка скрипит не тем звуком.

— Ручка у него, значит, поёт. Скоро табурет начнёт пророчить.

— Табурет хромает.

Тойн замер, посмотрел вниз — табурет под ним и правда стоял на подложенной щепке. Он пнул его пяткой, табурет качнулся и выдал короткий сухой стук.

— Молчи уже, пророк дешёвый. Держи.

Он не спросил дальше. Снял ручку, сунул мне гвоздик и сказал держать; я держал. Он работал, ворча себе под нос, а у меня свело горло от нежности к его сутулой спине. Этот человек уже верил мне однажды. Уже доставал «Старую Течь». Уже смотрел на меня так, будто я мастер, которому можно дать в руки последнее. Для него ничего этого ещё не было.

— Чего пялишься? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ручку держу.

— Ручку держат рукой. Глазами дырки в стариках сверлят без пользы.

Я хотел спросить про «Старую Течь». Слова сами подошли к зубам: где держишь, под какой тряпкой, почему не чистишь ободок оправы после смолы. Я помнил треснувший ободок, помнил тяжесть пластины в старой бронзе, помнил, как Тойн дал её мне без торга, потому что тогда уже выбрал сторону. Если бы я спросил сейчас, он бы схватил меня за ворот и вытряс всю правду или часть, которую смог бы вытрясти. Вместо этого я спросил:

— Почему ты не выбросишь этот светоч? Донце поведено.

— Потому что люди тоже поведённые, а выбрасывать всех накладно.

Он подал мне тонкий нож, я взял не тем хватом. Тойн щёлкнул меня по среднему пальцу, точно туда, где в прошлый раз уже бил. Палец вспыхнул знакомой болью, и я едва не рассмеялся — не от смешного: от того, что боль тоже повторилась, но не помнила, что уже была.

— Вот так, — сказал он. — Если режешь к себе, режь с уважением. К себе всегда дороже.

Я исправил хват. Нож пошёл в старую линию, которую я уже когда-то находил. Стружка поднялась тонкая, светлая, пахнущая сухим деревом и пылью. Тойн кивнул так, точно я заслужил этот кивок впервые.

Мне захотелось положить перед ним все прожитые дни, как инструменты: этот — когда ты не выгнал меня; этот — когда поверил; этот — когда я вернулся живым не благодаря себе. Но на столе лежали только ручка, гвоздик и светоч с поведённым донцем.

Я отвернулся к светочу и стал чинить. Руки делали работу лучше прежнего, но радость от этого вдруг стала тесной. Я любил Тойна всем тем, что он ещё не прожил со мной. Он любил меня, если это у Тойна называлось любовью, обычной своей ворчливой мерой: сунул хлеб, велел не упираться, не задал лишнего вопроса. Вся остальная близость жила во мне одном, как чужой инструмент в кармане, который нельзя показать.

Знание не делилось.

Эта мысль стала не выводом, а бытом. Она сидела со мной на табурете у Тойна, шла рядом по мосту, ложилась за стол, когда Мира рассказывала про свой день.

Дрова вдове Сольне я подкинул ночью.

О ней Мира говорила ещё в той жизни: ноги болят, лестница высокая, дрова сырые. Тогда я кивнул и забыл, потому что у меня были срок, Кетиль, Заводь, Ворон, семь поясов, тысяча больших дел. Теперь купил две охапки у возчика на восточном краю — сухие, сосновые, пахли смолой. Первая охапка легла на плечо терпимо. Вторая протёрла куртку и кожу под ней, пока я дотащил её до Сольниного домика.

Возчик хотел содрать лишний медяк.

— Ночь, парень.