детским взглядом, в котором столько всего смешалось – отчаяние и надежда, боль и страх, и робкая неуверенная радость, я замерла.

Не перегнула ли?

Что будет, если Анна не придет?

– Мирон! – полный отчаяния и боли крик резанул слух.

– Мама!

Мальчик слетел со скамьи раньше, чем я успела это осознать. Анна бросилась к нему, а он к ней, и, когда они обнялись, Анна громко, навзрыд заплакала.

Глава 33

Алина

Нам и впрямь пришлось заночевать в монастыре: обратная дорога домой в ночи была бы очень изнурительной, особенно для детей, да и, мягко говоря, опасной.

Нам со Снежаной отвели отдельную келью, Мирона забрала к себе Анна, Евгению пришлось ночевать в карете. Благо, она была оснащена и согревающими артефактами, и в принципе на любом из диванчиков можно было неплохо разместиться для сна.

Дождь барабанил по стеклу, огонек свечи прыгал от забирающегося в щели ветра, и тени на стенах двигались, как в театре. Мы со Снежаной лежали на одной узенькой постели, в обнимку, дочь прижималась ко мне.

– Почему ты хочешь уехать, мама? – неожиданно спросила она.

Иногда мне казалось, что для своего возраста она задает не только опасные, но и слишком серьезные вопросы.

– Потому что теперь я свободна, и ты тоже. Мы можем начать новую жизнь.

– Без папы?

– У твоего папы, я имею в виду у настоящего, есть Мирон, Матвей и их мама.

– То есть мы ему не нужны?

– Нужны, но… – Я не представляла, как объяснить это такой маленькой девочке. Снежана же смотрела на меня и терпеливо ждала. – Мы не можем жить так, все вместе.

– Почему? С моим другим папой мы так жили.

Я посмотрела в потолок. Невысокий, каменный, он надвигался на меня и, казалось, вот-вот был готов упасть. Обрушиться всей своей тяжестью. Кто говорит, что им в монастырях легко, удивительные люди. Я вот не чувствовала особой легкости, да и спокойствия, о котором слышала не раз и не два. Возможно, потому что мне здесь не место.

Да, я была разменной монетой только в иллюзиях, созданных мною же с помощью магии, но… но я слишком много лгала. Бесконечно грешила. С Богданом – до свадьбы, и теперь, когда он был женат. Возможно, потому эти стены меня не принимали.

– Я не любила Михаила… того, кого называла твоим отцом. Когда-нибудь, когда ты станешь постарше, я тебе все объясню, просто сейчас это большее, что я могу сказать. Поэтому мне было все равно, что у него есть семья. Семья, которая достойна того, что с ними происходит.

И за такие мысли тоже. Только Высший может решать, кого наказывать за грехи, а кого нет, я же записала Катерину и ее дочерей в злодеек, и свои поступки списывала на то, что они это заслужили. Хотя на самом деле это решать не мне.

– Анна, Мирон и Матвей заслуживают того, чтобы быть счастливыми, как и… – Я не произнесла имя Богдан, потому что это было слишком больно. Слишком больно понимать, что они – семья, а я любовница, и так будет всегда. – Я не хочу, чтобы мы с тобой становились причиной их бед, понимаешь?

Снежана кивнула.

– Мирон и Матвей хорошие, – сказала она. – Я уже даже на них не злюсь.

– И не надо, Снежинка, – я обняла ее, прижала к себе.

Мой островок спокойствия. Моя любовь. Моя доченька.

Ради нее я жила и боролась все эти годы, ради нее справлюсь и теперь. Не хочу, чтобы на Снежане стояло клеймо дочери разлучницы.

Дочь заснула быстро, в отличие от меня, а вот я ворочалась. В тишине монастырских стен восприятие обострилось настолько, что я постоянно вздрагивала: от малейшего скрипа двери или тихих шагов за нею.

Когда поняла, что заснуть не удастся, я все-таки поднялась. Оделась, набросила на плечи оставленную монахинями шаль и направилась в часовню. Чтобы туда попасть, нужно было пройти длинным узким коридором, освещаемым лишь пламенем свечи, которую я несла на подставке. Выйти через заднюю дверь и быстро-быстро, закрывая пламя от хлещущего дождя, бежать по дорожке, между ухоженных газонов и цветника, в ночи лишенного всех красок.

Свеча все равно погасла: не от дождя, от ветра, но перед алтарем Высшего их горели десятки. Здесь, как и везде, в любом храме, стояла его статуя в полный рост, отлитая из того же металла, розера, из которого отливали хтианы.

Температура плавления у него была такая, что его порой называли рожденным в недрах. Не говоря уже о прочности: хтианы были способны разрубить литую чешую тварей Бездны. Возглавлял которых, по одной из версий писания, Низший.

Замерев перед статуей, я смотрела на возвышающегося надо мной святого: высокий, с волосами до плеч, спокойным, уверенным взглядом, он олицетворял собой воплощение защиты от Бездны, от всех напастей, ото всей боли и страхов. Я постояла недолго рядом, а после опустилась перед ним на колени.

– Сама я себе не советчик, – сказала, обращаясь к нему. – А сердце – тем более. Я слишком люблю Богдана, чтобы от него отказаться, и боюсь, что мне просто не хватит духа. На словах все просто: собралась, уехала. На деле же… мне кажется, что мне надо будет вырвать из груди сердце и оставить в Лазовии. Я знаю, что не вправе просить о помощи, поэтому прошу лишь о твердости. Помоги мне выдержать это, избавь от слабости, не позволь снова поддаться чувствам.

В тишине ответом мне был лишь хлесткий дождь, бьющий по стеклам. Да биение собственного сердца в груди.

Я поднялась и покинула часовню, вернулась обратно тем же путем, скорее на ощупь, потому что без свечи идти по узеньким темным коридорам было в разы сложнее. Снежана по-прежнему спала, свернувшись клубочком, и я, быстро раздевшись, нырнула к ней под одеяло.

Спокойствия мне разговор с Высшим так и не прибавил. Но может быть, в самом деле добавит твердости?

Богдан

Поначалу, узнав о том, что Алина снова исчезла, Богдан пришел в ярость. Первой мыслью была мысль о том, что она сбежала. Увезла его дочь, так и не закончив разговор между ними, так и не пожелав его слушать. К счастью, все достаточно быстро выяснилось: ему передали записку от Евгения, в которой тот достаточно лаконично все объяснил.

В том числе, почему он взял на себя ответственность отвезти Мирона к Анне для разговора. Как это ни странно, инициатором подобного стала Алина. Хотя, наверное, вовсе не