После встречи с Анной я намеревалась повидаться с родными и уехать.

Не получилось у нас ничего с Богданом в прошлом, потому что мы не созданы друг для друга. Пусть даже любовь сводит с ума, а близость превращает в единое целое… если мы друг другу не доверяем, не можем простить и отпустить прошлое, не можем сойтись в том, каким наше будущее возможно, не стоит терзать друг друга.

Так я себя уговаривала, и надеялась, что это поможет. Должно помочь. Уеду в другую страну, начну все заново там, где нас никто особо не знает. И может быть, когда Снежана вырастет и станет прекрасной девушкой, когда сама найдет свое счастье, меня тоже отпустит. Богдан перестанет приходить ко мне во снах, а я перестану думать о том, что могло бы быть, и как, если бы я с самого начала была чуть-чуть посговорчивее.

– Поменьше сплетничай, Зарина, и не ввязывайся в такие беседы, – резче, чем рассчитывала, ответила я.

– А я и не сплетничаю, – обиделась няня, – я наоборот всем говорю, что вы не такая, какой вас рисуют. И про Марику вы сами спросили.

Мне бы извиниться за резкость, но не до того было. Предстоящий разговор с Анной, предстоящая разлука с Богданом, туманное будущее – все это не позволяло расслабиться и не лучшим образом сказывалось на моем настроении и состоянии.

Как Евгений и обещал, он пришел за нами после обеда. Сказал Юрию (еще одному бестиру из пятерки), что сменит его, сам же поторопил:

– Быстрее. У нас не так много времени, чтобы выбраться из дворца незамеченными Богданом.

Я подхватила Снежану на руки, чтобы идти быстрее, но Евгений меня остановил:

– Это что? Она тоже едет?

– Разумеется, она тоже едет! Она моя дочь, я не оставлю ее одну на сутки.

Евгений понял, что спорить бессмысленно, сразу, поэтому нахмурился. Но все-таки сказал:

– Давайте девочку мне. Донесу ее до кареты.

Я не стала возражать. Снежана была моей лапочкой, но лапочка быстро росла.

– А папа тоже с нами поедет? Который второй?

Мастер неловких вопросов – это моя дочь.

– Нет, милая.

– А почему?

– Вы что, не провели с ней разъяснительную беседу заранее? – поинтересовался Евгений на ходу.

– Вас не было рядом, вот и не додумалась, – парировала я.

Тем более что сама не сообщала Снежане до последнего. Она бы закидала меня вопросами, а я серьезно нервничала. Из-за разговора с Анной, подумать только! Да я даже не так волновалась, когда шла «соблазнять» кого-то по приказу Михаила.

Больше мы до кареты не разговаривали, но, оказавшись внутри, Снежана мигом забыла про меня, потому что увидела Мирона:

– Ты едешь с нами! Как здорово!

– Это ты едешь с нами, – возразил Мирон.

– Мам? – посмотрела на меня Снежана.

Я вздохнула.

– Мы едем все вместе.

– А куда?

– К моей маме! Я хочу ее вернуть.

– А как мы будем жить? Все вместе?

Что я там говорила про неловкие вопросы.

– Нет, Снежана. Мы с тобой поедем путешествовать. В другие страны.

– И к морю?

– И к морю, и к океану, и во множество других красивых городов.

Это привело Снежану в такой восторг, что она даже забыла обо всех расспросах. Что же касается Мирона, он как-то не по-детски серьезно на меня посмотрел и спросил:

– Вы правда уедете?

– Правда, – ответила я.

Хотя у самой сердце кольнуло, но я не стала делать на этом акцент. Когда-то я слушала только свое сердце, и ни к чему хорошему меня это не привело.

Дорога до монастыря оказалась долгой и смазанной: из-за дождя, усилившегося после обеда, да из-за скорости, практически ничего за окнами не было видно. К счастью, внутри работал согревающий артефакт, а еще Евгений нашел местечко, где можно было остановиться, передохнуть, сделать все необходимое и перекусить.

Мы подъезжали к монастырю уже в легких сумерках, из-за дождя наступивших на окрестности Талминбурга раньше. Несмотря на погоду, впустили нас сразу же, и Евгений отдал мне зонт, чтобы я детьми могла не вымокнуть на деревянной дорожке, ведущей к главному корпусу.

Встретившая меня монахиня спросила, не надо ли нам чего, дети попросили предложенной выпечки с горячим травяным напитком, а я ото всего отказалась. Ждать, что ответит Анна, пришлось около получаса: территория монастыря была огромной, пока до нее дошли вести, пока то, пока другое.

Монахиня проводила меня в отдельную комнатку, где нам предстояло поговорить, и я опустилась на простой, грубо сколоченный стул. Анна пришла быстро, но с порога, не успела я даже и слова сказать, произнесла:

– Догадываюсь, зачем ты пришла, Алина, но моего прощения можешь не ждать.

В последнее время это изрядно напрягало: то, что все считают меня исчадием Низшего. Будучи при дворе Михаила я крайне спокойно к этому относилась, но на то были причины. Во-первых, такая слава обеспечивали мне и моей дочери выживание – меня все боялись, а во-вторых, мне было все равно. Так и должно быть, наверное, если все происходящее тебе безразлично.

– Я приехала, чтобы попросить тебя вернуться, – огорошила ее я, поднимаясь. – Без прощения я как-нибудь проживу, а вот твои дети без тебя нет.

– Как ты смеешь говорить о моих детях! – прошипела Анна. – Ты… ты…

– Одного из них я привезла с собой, – перебила я, не дожидаясь лестных эпитетов. – Потому что Мирон плакал в нише, в одиночестве, из-за того, что больше никогда тебя не увидит. А Матвей слишком боится показаться слабым, поэтому считает, что лучше будет прятать свою боль за маской безразличия.

Она меня разозлила, эта женщина, впервые за все время, что я о ней знала – по-настоящему! Думала ли я о ней раньше? Да. Ревновала ли? Да! Отчаянно, безумно, невыносимо. Но никогда в жизни я раньше на нее так не злилась.

– Сбежать в монастырь – это очень удобно, – сказала я. – Но если не собираешься возвращаться, хотя бы поговори со своим сыном. Объясни ему все лицом к лицу, а не прячься здесь, как трусливая ощипанная курица!

Анна открыла рот. Я же уже достаточно сказала, и вряд ли в мыслях наш разговор представлялся мне таким. Там было все: и ссоры, и упреки, и взаимные слезы, и даже потенциальное примирение, но такого не было точно. Пока она хватала ртом воздух, я развернулась и вышла, вернулась в маленькую столовую, где рядом с монахиней дожидались Снежана и Мирон.

– Что мама сказала? Она хочет со мной увидеться?

Пока я летела по тесным темным монастырским коридорам, мне все казалось правильным. На эмоциях. Но сейчас, под этим вопросительным