напротив. Он не выглядит разочарованным, огорчённым или смущённым. Лицо его так же бесстрастно, как и несколько часов назад, и распознать эмоции не получается.

— То, что сказала Ксюша — правда? — интересуется он с таким безразличием, словно уже знает ответ.

— Правда. — Я киваю и честно собираюсь высказать свою заранее заготовленную речь о благодарности, мудрости и отсутствии доказательств существования любви, и даже уже открываю рот, чтобы начать говорить, но Князев перебивает:

— Подожди, не говори ничего. Я скажу.

Закрываю рот, молчу и хмурюсь. Зачем он перехватил инициативу? Неужели думает, что есть слова, способные меня переубедить? Изменить своё решение? Не разбивать ему сердце?

Это цугцванг [1]. Что бы он не сказал — сделает только хуже и больней.

Лис смотрит пристально, тяжело, словно ему требуются силы для того, чтобы сказать, что намеревался, и, наконец, произносит:

— В тот день, когда обрушилась половина музыкалки, я провёл под завалами не так уж много времени. — В который раз возвращается к той истории, которую помнит гораздо лучше, чем я. — Минут пятнадцать, может. Не больше. Тем не менее даже тогда, в шесть лет, я успел подумать о многом. Это были не самые приятные мысли, страшные, мрачные, пугающие.

Лис отводит от меня взгляд. Смотрит на город внизу. С серого неба начинают сыпать снежинки, почти незаметные на белой куртке Князева и ярко контрастирующие с моей — чёрной.

— Память — интересная штука, — продолжает Лис, сунув руки в карманы. — Того, как подняли плиту, я не помню. Воспоминания начинаются с белых бантов твоих лаковых туфель. Ты стояла в них прямо на снегу, смотрела на меня и улыбалась. Кто-то из спасателей накинул на меня огромную куртку и ты, не спрашивая разрешения, пробралась под неё и уселась рядом со мной.

Теперь, когда он рассказывает, я тоже начинаю вспоминать, словно своими словами Лис открыл амбарный замок на огромном сундуке, в котором сознание хранило картинки произошедшего.

В тот день тоже падал первый снег. Совсем немного — для снеговика столько бы не хватило. Он припорошил заиндевевшую траву, голые деревья и крыши домов. Я вспоминаю оглушительный грохот, а потом тишину. Такую же, оглушительную. Чьи-то слёзы и крики, вой сирен. И Лиса я тоже помню. Отчего-то теперь, после его рассказа сознание рисует картинку намного чётче и ярче, чем раньше. Кровь на вороте его белой рубашки и полоса грязи на веснушчатой щеке. Взъерошенные рыжие волосы — слишком броский цвет на фоне серого и чёрного.

— И знаешь, именно тогда, когда ты оказалась рядом, — продолжает Князев. — Все тяжёлые мысли отступили, улетучились куда-то, как по волшебству. Ты сказала, что всё будет хорошо, и я поверил. Потому что в тот момент всё действительно стало хорошо. Так, словно в твоих словах была магия.

Не помню, что говорила тогда, и говорила ли вообще, но хорошо понимаю, о чём он. Ведь когда Лис раз за разом повторял, что Арт поправится, я тоже в это верила, а потом всё наладилось по-настоящему. Может, в словах и правда есть волшебство? В словах поддержки. В тех, что звучат искренне и идут от сердца.

Елисей смотрит вперёд невидящим взглядом, воскрешает детали того дня настолько точно, что мне начинает казаться, будто я тоже их вижу.

— Снег падал тихо и медленно, большими хлопьями. Взрослые были заняты спасением, а мы ждали родителей вон там, на скамейке. Рядом с тобой было тепло и пахло жвачкой — ты ведь уже тогда с ней не расставалась. — Порыв ветра срывает с головы Лиса капюшон, но он не обращает внимания. Взгляд направлен вдаль, а на губах усталая улыбка. — Ты рассказывала что-то и угостила меня подтаявшей жвачкой, которую сжимала в кулаке.

Всё это я почему-то забыла. Осталось лишь ощущение того дня — мы вдвоём, среди всей этой суеты, оказавшиеся в каком-то собственном безопасном мирке, словно накрытые прозрачным стеклянным куполом. Лис тоже, уже тогда пах летом и морем — именно поэтому рядом с ним я до сих пор неосознанно чувствую себя в безопасности.

— Ты тогда стала для меня символом тепла и света, — Голос Князева внезапно садится. Он прочищает горло и продолжает: — Твоя улыбка, тёплое дыхание, и подтаявшая жвачка на ладошке. И слова о том, что всё будет хорошо. Всё это отодвинуло страх и панику, перекрыло собой темноту и все ужасные мысли, успевшие пробраться в мою голову, пока я был под завалами…

Лис говорит и говорит, а я смотрю на него, как заворожённая, не в силах отвести взгляд. Так, словно вижу его впервые. Почему я раньше не замечала, какой он красивый? Припорошенные снегом волосы, пушистые медные ресницы, глаза. Блин-малин, у него даже веснушки красивые. И подбородок. И губы. Куда я до сегодняшнего дня смотрела?

Кажется, он всё же сумел сделать невозможное. Сумел найти слова, заставившие меня увидеть то, чего я не замечала раньше. Понять что-то в себе само́й. Сейчас я ощущаю себя так, словно только что мир накренился. Словно он плоский, как блин, и всё летит с него в чёрную, зияющую пропасть, а я держусь, вцепившись ногтями до боли, но не знаю, на сколько меня ещё хватит.

Я больше не хочу говорить то, что собиралась сказать. Не желаю разбивать ему сердце. Пусть этот разговор закончится так же, как в прошлый раз. И он снова меня поцелует. Сейчас это кажется как никогда последовательным и правильным. В чувствах, которыми вызвано это желание, я разберусь позже.

Взгляд Князева, наконец, становится осмысленным. Лис заканчивает свой монолог и делает ко мне полушаг. Даже наклоняется, но, как оказалось, не для поцелуя, а для того, чтобы прислушаться к музыке в моих опущенных на шею наушниках.

Там всё ещё «День слёз» на повторе — реквием по сердцу, которое я больше не собираюсь разбивать. Елисей усмехается, но отчего-то печально. Словно что-то понял. Но то, что он произносит после, заставляет меня замереть.

— За всё это: за тот день, за поддержку и помощь, я чувствовал себя тебе обязанным, Ниса, — произносит он уже без улыбки. И с каждым словом его тон становится холоднее. — Поэтому я просто вернул тебе долг. На этом всё. Мы квиты.

Долг? Эта фраза и резкая смена интонации застаёт врасплох. Словами можно не только вылечить, но и ранить. В них бывает и другая магия, а сейчас в одном слове целая «авада кедавра». Я ждала