кабинета министров. Хики апеллировал также к примеру Джона Уилкса, великого поборника английской политической свободы и свободы печати, утверждая, что его собственное дело было, по сути, таким же.

Филип Фрэнсис был мастером подобной риторики. Десятилетием ранее, в начале своей политической карьеры в Британии, именно он, скорее всего, и стоял за письмами Юниуса и защитой Уилкса в лондонской прессе. Хики, начавший жаловаться на притеснения в Калькутте в ноябре 1780 г., получил анонимное письмо (вполне возможно, от самого Фрэнсиса), где его сравнивали с двумя прежними защитниками свободы. Письмо подтверждало самовосприятие Хики, который видел себя противостоящим тирании храбрым мучеником, и призывало его, во имя свободы печати, продолжать нападки на Гастингса и Ост-Индскую компанию:

Дело мистера Хики полностью аналогично делу мистера Уилкса. И тот и другой отстаивают свободу печати. Юниус справедливо отмечает, что в случае притеснения мистера Уилкса королевское негодование «скорее осветило, нежели уничтожило объект преследования».

Автор этих строк надеется, что нынешние события подтвердят эту мысль Юниуса в деле мистера Хики, который, смею надеяться, не посрамит имя англичанина и не откажется от своего права по рождению, покорно подчинившись произволу и незаконному угнетению.

В борьбе с такой полемикой оппоненты Хики использовали не только свою юридическую и политическую власть, но и собственные альтернативные аргументы в отношении свободы печати. С одной стороны, они объявляли его выпады простой распущенностью. Он выпускает «еженедельную газету, содержащую самые грубые оскорбления» и «самые подстрекательские пасквили», объяснял судья Импи своим друзьям в Англии. С другой стороны, они презирали самопровозглашенного поборника свободы печати как эдакого лицемерного задиру. В ответ на нападки Хики на своих обвинителей, судей и присяжных Импи провозгласил с судейской скамьи: «Эта хваленая свобода печати – порождение настоящего рабства. Мистер Хики угрожает тем, кто его преследует по закону!» «Свобода печати часто превращается в разрушительный механизм общественного угнетения и частной несправедливости», – соглашалась India Gazette. Само по себе использование этой фразы, настаивали критики Хики, не является доказательством справедливости дела.

Такие аргументы к 1782 г. были хорошо знакомы англоязычным потребителям печатной продукции по всему миру – как в Бенгалии, так и в Северной Америке, Вест-Индии и самой Британии. Но в полемике вокруг Hicky’s Bengal Gazette проглядывалось нечто новое: предчувствие опасности колониальной свободы слова. «Я удивляюсь вашему терпению, когда вы позволяете такому негодяю, как Хики, печатать горы оскорблений каждую субботу», – писал Гастингсу весной 1781 г. один из старших армейских офицеров, после того как сам в течение нескольких недель подвергался публичным насмешкам из-за своей манеры руководства, жадности и связи с индийскими женщинами. «Такая вещь, как эта газета, в таком месте, как это, недопустима». В таком месте, как это, – то есть там, где несколько тысяч европейцев правили миллионами потенциально враждебных туземцев.

На этом основании местные власти всех трех британских территорий в Индии (Бенгалии, Бомбее и Мадрасе), как и в других беспокойных британских владениях с малочисленными поселенцами, таких как Южная Африка и Австралия, отвергали призывы к свободе печати как неуместные в колониальных условиях и регулировали деятельность печатников и газет гораздо строже, чем в самой Британии. В 1790-х гг., в разгар войны и паники по поводу глобального распространения идей Французской революции, в Индии была официально введена цензура газет, включая полный запрет на обсуждение «действий правительства или любого из его чиновников», а также всего, что «может повлиять на авторитет британской власти в туземных государствах». Колониальные территории всегда были особыми пространствами, где применялись иные стандарты.

В эти первые десятилетия печать в Индии почти полностью находилась в руках европейцев и использовалась в основном для миссионерской и коммерческой деятельности, публикации правительственных документов и распространения информации среди поселенцев. Периодическое появление в английских газетах объявлений на бенгальском, персидском и гуджарати говорит о том, что среди читателей были представители индийской элиты. Типографии Ост-Индской компании также регулярно выпускали тексты на этих языках – до 1835 г. персидский оставался официальным административным языком в Британской Индии. В типографиях также трудилось немало индийцев. При этом все 30 с лишним периодических изданий, выходивших в Индии с 1780 по 1817 г., принадлежали белым мужчинам, редактировались ими и печатались на английском языке. Поэтому и споры о свободе печати, в которые периодически ввязывались эти газеты, касались только прав британских поселенцев и их отношений с Ост-Индской компанией и не затрагивали свобод коренных индийцев. Тем не менее, как показали дебаты в палате общин в Лондоне в марте 1811 г., характер свободы печати в Индии уже в значительной степени определялся опасениями по поводу влияния на коренное население.

Все выступавшие в парламенте той весной соглашались с тем, что британское правление в Индии было тираническим. Ряд парламентариев осуждали это и обрушивались с упреками на Ост-Индскую компанию. Впрочем, большинство винило самих индийцев – совершенно не готовый к свободе отсталый народ, которым можно управлять только диктаторски. А раз так, то было опасно предоставлять ему доступ к печати. Как выразился один член парламента:

Деспотизм был установлен там не Англией, а существовал на протяжении многих веков. Свобода печати может привести к самым фатальным последствиям, а при нынешнем положении вещей расшатает все устои индийского общества.

В одной только Калькутте, уверял своих коллег сэр Джон Анструтер, «насчитывается не менее 100 000 туземцев, способных читать по-английски» (в действительности их было, скорее всего, несколько сотен). Обсуждение в печати недостатков и несправедливости британского правления наверняка подтолкнет их к нападению на англичан, поскольку «покажет, насколько легко при умелом объединении туземцев истребить все европейское население Бенгалии». Недавнее кровавое восстание рабов, свергнувших власть белых на Гаити, было спровоцировано попыткой расширить свободу печати, утверждал член парламента от Оксфорда. То же самое может произойти в Индии. «Есть ли что-либо опаснее, чем распространение мнений всякого рода по Индостану?» – спрашивал Генри Дандас, влиятельный защитник Ост-Индской компании. Там нельзя печатать ничего, что может «спровоцировать раздражение и враждебность» или мятеж. «Свобода печати ограничивается не из-за прихоти правительства, – заключил сам премьер-министр, – а из-за нравов туземцев. Они находятся в таком состоянии, что это пойдет им во вред, хотя, будь они менее невежественны, можно было бы рассчитывать на значительную пользу».

Вскоре проблема доступа туземцев к печати стала настолько серьезной, что возможность просто отмахнуться от нее исчезла. В 1813 г. власть Ост-Индской компании в Индии была значительно ограничена парламентским актом, который вменял стране в обязанность «способствовать интересам и счастью местных жителей… [и] распространению среди них полезных знаний, а также религиозному и нравственному совершенствованию». Губернатор лорд Гастингс (не родственник Уоррена Гастингса) убеждал служащих в том, что теперь их «богоподобная миссия состоит в повышении интеллектуального уровня невежественных туземцев и разъяснении прав