но не стал тогда брать. Да и зачем, когда сам могу нарисовать не хуже? Заодно и с братьями и сестрой сыграем и вместе время проведем.

Достав один из широких ватманов, что у меня еще остались с последних закупок, я принялся за дело. Нарисовать кружочки с цифрами было плевым делом. Дальше я взялся за визуальную составляющую. В местах, где предполагался пропуск хода, нарисовал капканы. Где наоборот, давался дополнительный бросок кубика, изобразил лошадь. В местах, где можно было перескочить на несколько клеток вперед, я добавил гигантских орлов, а если игрок откатывался назад — небольшую горку с обвалом. Получался некий лесной, сказочный вариант игры, потому я добавил просто деревьев и различных животных для антуража. Даже лешего нарисовал и возле него на клетку лучше не попадать — откатишься назад на случайное количество ходов, равное тройному броску кубика. Для начала хватит, а потом можно будет и что-то посложнее сделать.

Времени это у меня заняло до обеда. Потому спокойно оставив подсыхать краски на ватмане, я пошел кушать.

— Почту привезли, — доложил Корней, когда мы уже заканчивали прием пищи.

В доме я остался за главного, а потому и мне ее разбирать. Встав из-за главы стола, где я опять же занял место папы пока он в отъезде, я отправился в кабинет.

Было непривычно сидеть в его кресле. Я даже уделил минуту тому, чтобы оценить его удобство, мимоходом пожалеть, что сейчас не существует эргономических кресел из будущего, после чего все же подтянул к себе корреспонденцию. Письма, адресованные отцу, я сразу откладывал. Помнил, что он говорил о почтовом этикете — чужую корреспонденцию вскрывать нельзя. Газеты и журналы тоже отправились в сторону, но уже в другую. И осталось два письма чисто на мое имя. Что примечательно — для мамы писем не было. Про младших и вовсе молчу.

— Посмотрим, что мне написали, — прошептал я себе под нос, вскрывая первое письмо.

Оно было из магистрата Царицына и в нем меня уведомляли о необходимости моего присутствия на судебном заседании, которое состоится третьего ноября.

— Угу-м, наконец-то стану чист перед законом, — удовлетворенно хмыкнул я.

Второе оказалось от господина Тишкова. И вот он сумел меня удивить.

Письмо Григория Лукьяновича было пропитано возмущением и негодованием. Мужчина напоминал, что я обещал ему гонорар за выступление перед офицерским собранием, который до сих пор он не получил. Кроме того он требовал оплатить ему и выступление перед контр-адмиралом, причем в двойном размере — ведь оно было незапланированным. Тишков чуть ли не тыкал меня носом в то, что ради моего предложения он изменил свои планы, доверился мне, а сейчас вынужден просиживать штаны в номере, а не выступать перед публикой. Пенял мне за то, что я совсем про него забыл и не уведомил о своих планах. И наконец — требовал взять его на свой кошт до момента прибытия в Петербург, ведь он не имеет сейчас возможности зарабатывать своим искусством, дожидаясь меня. И в самом конце Тишков все же снизошел до просьбы — написать еще одну песню, как прошлую, чтобы удивить контр-адмирала по его прибытию, и выслать мужчине его партию для репетиции.

— Ну, допустим, за выступление перед офицерским собранием я действительно ему должен, — пробормотал я, удивляясь тому тону, в котором было написано письмо. Высокомерно-повелительному. Я знал, что этот тип ценит себя высоко, но не переоценивает ли? — За выступление перед Краббе пускай с офицеров спрашивает. Там меня вообще не было, и меня самого перед фактом поставили. На кошт его взять? А с чего? Я разве его держу на привязи? — хмыкнул я себе под нос. — Он — человек свободный, о чем тут чуть ли не десять раз упоминает. Вот пусть и катится, куда хочет. В столицу я и без него смогу при надобности отправиться. Там-то своих контрабасистов хватает, и найдутся менее высокомерные типы, зато более управляемые. Хотя неудобно получилось, что ничего ему после выступления не сказал, — вздохнул я.

Да уж. Тут он правильно мне пеняет. Надо было хотя бы общие планы на будущее обсудить. Вот только работать с Тишковым сложно. Привык я к повиновению крестьян. Те если и ропщут, то по делу, и даже тогда о вежливости не забывают.

— Похоже, я полностью свыкся с ролью дворянина, — констатировал я невольно. — Вон, от свободного человека уважения к себе требую. Мда… звоночек, однако. Но и про разницу в нашем социальном статусе забывать нельзя — не поймут-с.

И все же нельзя сильно нос задирать. Так его и оторвать могут. Поэтому скрепя сердце я сел за ответ. Извинился, что не обсудил с ним свои дальнейшие планы. Затем намекнул, что я ему не подчиненный, чтобы он с меня что-то требовал. Сообщил, что к письму прикладываю оплату за выступление перед офицерским собранием, а за второе выступление я платить не буду. Причины тоже описал. Ну и в конце добавил, что я тоже считаю господина Тишкова вольным человеком, потому не держу его подле себя и, если он не вспомнит про вежливость и разницу в нашем социальном статусе, то в Петербург наша труппа отправится без него.

Затем стал искать чистый конверт на столе отца. Пришлось порыться в ящиках, но все же нашел. Сходил за деньгами и отсчитал Григорию Лукьяновичу двадцать пять рублей.

— А вот новую песню я еще подумаю — с вами, Григорий Лукьянович, ее исполнять или же нет.

Глава 18

26 — 27 октября 1859 года

Готовое письмо я отдал Евдокие, чтобы она передала его почтальону, когда он возвращаться будет по нашим землям. А сам все же пошел звать братьев и Люду поиграть в настолку.

— Ого, а что это такое? — первым с любопытством воскликнул Игорь, когда мы собрались в гостевом зале и я разложил на столике нарисованную игру.

— Кубик найди, и я все объясню, — ответил я брату.

Тот долго не думал. Сам никуда бежать не стал, а крикнул Евдокию и ей приказ отдал. Вот так с пеленок и растут аристократы, приучаясь командовать даже в мелочах. Обычный крестьянский мальчишка сам бы побежал искать, а Игорь отдал приказ и дальше рассматривает игру, задавая попутно кучу вопросов.

Указывать ему на то, что просил я именно его кубик найти, я не стал. Сейчас это было не принципиально, потому стал объяснять правила. Через несколько минут Евдокия