тёмного дерева стола. Она подняла взгляд на Риту и начала. Сначала неуверенно, сбивчиво, цепляясь за факты, как за верёвочную лестницу в темноте, а потом — всё ровнее, глубже, ведя их за собой по своим следам в долгую, мрачную и прекрасную зиму, которая теперь казалась не концом, а только началом чего-то большего.

Рита слушала внимательно, не перебивая — всё, от того самого момента, как Крада выскочила из её ягушки вслед за ушедшим Волегом, и до встречи с ледяным богом. Ярка охала, ахала, ёрзала, но держалась — тоже ни слова не вставила. Варька сопел и в особо тревожных местах рассказа вскидывал на Краду горящий обожанием взгляд.

Только когда Крада упомянула, как, вернувшись из дворца ледяного бога, сразу побежала к реке, мальчишка робко вставил:

— Я очнулся, гляжу — снег вокруг, темно, холодно. Дома же засыпал, ну, вернее, пытался не заснуть, её караулил, — кивнул на Краду. — Чтобы без меня к ловцам не убегла. Но, видно, заснул… А тут холодно, темно, непонятно, но такое… Будто у меня что-то болело всё время, а я об этом не знал, и понял только, когда перестало болеть.

Рита, сидевшая напротив, остановила ложку, которой помешивала чай. Её взгляд, тяжёлый и пристальный, упёрся в Варьку. Она подвинула к нему чашку:

— Пей. Горячее поможет телу привыкнуть к его собственному теплу.

— Ну да, — кивнула Крада. — Я бегу, дух перехватило, боюсь — не успею. И вижу — Варька колом встал у самой кромки реки, стоит, как дурень, озирается…

Она засмеялась, глядя на насупившегося мальчишку.

— Ну точно — дурень и есть. И Велимира бежит, спотыкается, падает. Лёдволки кружат, но близко не подходят. А потом вдруг резко — пропали. Были, и нет. И тишина такая наступила, нереальная тишина. В общем, шарф Зоры пригодился. Вот только что с Людвой-то станется, когда деревня узнает, как она правду о Варфе таила?

— Уедет мамка, — кивнул Варька. — Когда я уходил, вещи собирала. Вот снимет проклятие перед всем честным народом, да уедет. У нее где-то тетка в Городище живёт, к ней подастся. В Бухтелках всяко ни ей, ни мне житья не привидится. В лицо-то, может, и не скажут, а за глаза пальцами показывать будут да в спину плевать.

— Понятно, — Рита поднялась, оперлась тяжело ладонями о стол. — Крада, помоги мне там… Нужно дров ещё из поленницы подкинуть.

— Так я же, — Варька сорвался с места.

— Сиди, — ведьма приковала его взглядом обратно. — Это наше с ней дело.

— Шептаться будете? — с обидой догадалась Ярка. — А мы-то…

— Дров принести, — отрезала Рита. — Ты, Ярка, самовар раздувай, а то погаснет. Кто-то же должен…

Она вышла в сени, не оглядываясь. Крада, бросив на притихших, немного обиженных Ярку и Варьку короткий успокаивающий взгляд («ничего, своё узнаете»), последовала за ней. Кречет на притолоке пошевелился, расправил одно крыло на мгновение, но не издал ни звука, лишь его глаза мягко светились в темноте, неотрывно следя за матерью. Рита прошла мимо, не глядя на него, толкнула наружную дверь, и струя морозного воздуха ворвалась в сени, заставив перья на груди птицы едва заметно взъерошиться.

На дворе лунный свет заливал поленницу. Рита присела на кряжистую старую колоду, достала одну из своих вонючих самокруток, чиркнула серником о подол и задымила. Молчала пару мгновений, её лицо в сизом, обманчивом свете казалось слишком резким, высеченным из тёмного гранита, и зловещим, как у каменной горгульи.

— Волега ко мне привела… Надеешься? — спросила она прямо, без предисловий, выдохнув дым струёй, которая тут же сплелась с паром от дыхания.

— Да, — призналась Крада. — Может, что-то…

— Я тебе сразу тогда сказала — ничего. В птицу Око не зашьёшь, убьёшь только. Никак, Крада, погибель наша, тут не извернёшься.

Слова эти повисли в морозном воздухе, как приговор. Крада не стала спорить. Она тоже села на другой, холодный пенёк, и уставилась на свои руки, на тонкие, посиневшие пальцы, показавшиеся ей сейчас беспомощными и чужими. Глупая, детская надежда, которую она тащила сюда, как тот самый сундук с призрачными богатствами, разом рассыпалась в прах.

— Понимаю, — тихо сказала она. — Но я думала, а вдруг его отец…

— Отец? — ухмылка Риты была не менее горькой, чем вонючий дым. — У Семаргла колдовства ещё меньше, чем у меня. Красивый такой пёс, летает себе, горя не знает. Что он может? Озабоченность пролаять? На облака порычать? Он всегда таким был — прилетит, улетит. Нет уж, мой сын — моя ноша, мне и разбираться.

— Я виновата перед тобой и Волегом, — твёрдо сказала Крада. — Хотя и выбора иного не было, чтобы жизнь его спасти, и сам Волег решение это принял, да вот только…

— Знаю, — Рита неожиданно мягко провела её по непокрытой голове, где в волосах уже запутались непослушные снежинки. Ладонь пахла жжёной полынью от самокрутки, но Крада не шевельнулась. Это было… приятно. — Не оставалось иного выбора, девочка моя, знаю, что не оставалось.

— Значит, ты решила, что так и будем жить? Он — как есть, мы — как есть?

Рита коротко, беззвучно кивнула, затянулась, выдохнула струёй едкого дыма. Словно подтвердила: эта тема закрыта навсегда.

— Ты мне теперь как моё дитё, — потом произнесла. — Говоришь, проклятый Наслав тебя в плену держал, потому что ты дочь… Моей сестры дочь, которую он много лет назад в полон увёз?

— Так мне сказали, — подтвердила Крада. — Только с этой… с мамой моей столько всего намешано. И у Капи она непонятно откуда появилась, и вроде как твоей сестрой была, и женой Наслава, княгиней Мстиславой, а потом ещё и приблудной девочкой Ненашей, которую в проклятой полынье топили. Поди разберись — мама это моя, или разные женщины. Но если правда, то, возможно, она и Волегу сможет помочь. Или эти Архи… О которых ледяной бог говорил? Они, кажется, очень могучие боги, те, что до нынешних на нашей земле жили. Силы у них, думаю, немерено.

— Не связывайся, — покачала головой Рита. — Они с человеками дела никогда не имели, их мир, он до нас существовал. А ты…

— Ну уж нет, — Крада резко поднялась. — Знаешь, я ещё кое-что против вас сотворила… Ледяной бог, он-то сказал, чтобы я желание загадала, раз