боли и надежды, и сейчас надежды во мне осталось маловато. Но вот боль… Я огляделась. Нужно что-то острое. Я потянулась к руке Павла Сергеевича и стащила с нее часы. Кожа у него была холодная и влажная, как у лягушки. У застежки часов есть острая палочка, которую продевают в дырки браслета. Я приставила ее к ладони и сжала так, что боль отдалась во всем теле. Попыталась оставаться спокойной, чтобы не перестараться, потому что тогда я своим сознанием рвану нити слишком сильно. Бешеная дверь – это неаккуратный, порожденный вспышкой боли разрыв в реальности, а мне нужен хирургически точный разрез. Точнее, целых пять.

«Когда ты потерял веру, надо просто поверить еще один раз», – сказал мне Юсуф. В детстве, когда я создала копии горожан, мне не нужно было стоять рядом с каждым из них, моего желания было достаточно. Дети верят в себя, пока взрослые не отнимут у них эту веру. Но та девочка, которая могла все, – по-прежнему часть меня, и я постаралась ей не мешать. Перебрала нити свободной рукой, но ничего не получалось.

И тогда я подумала: первым, что создала эта сила, придя ко мне пятнадцать лет назад, была дверь. Для сияния это привычная форма, оно повторяло ее тысячи раз, и вдруг сейчас я могу… Стараясь не чувствовать страха и гнева, я постаралась сделать в реальности небольшие разрывы, на этот раз придав им форму дверей. Понадобилось мучительное внутреннее усилие, чтобы превратить свое желание в действие, но в конце концов я всем телом ощутила: получилось.

Я открыла глаза. Вокруг сияли пять приоткрытых дверей – темно-синих, как грозовое небо, слабо мерцающих, очень тихих, пол под ними не дрожал. Каждая располагалась прямо напротив того, кому предназначалась. Все, кто был в хранилище, испуганно замерли, и я поднялась на ноги, что-то успокаивающе бормоча. Прошлась вдоль дверей. В проемах видны были искаженные синим сиянием, размытые копии присутствующих. Вторая Белла суетилась у плиты, второй Павел Сергеевич лежал, уткнувшись в телефон. Вова вел машину. Женщина печатала на компьютере. Иван стоял под душем – естественно, голый.

– Один шаг вперед, – тихо сказала я. – Посмотрите в глаза своему оригиналу, когда он заметит вас, и коснитесь его руки. Единственный, кто может спасти вам жизнь, это он, то есть вы. Старайтесь делать все с любовью. Вероятно, трюк как раз в ней, понятия не имею. Вова, аккуратно, вы за рулем. Не бойтесь. Может, еще увидимся.

Дышать стало совсем тяжело, у меня кружилась голова, об остальных и говорить нечего. Они так устали бороться за каждый вдох, что призрачная надежда на спасение, похоже, привлекла даже Вову.

Белла глянула на меня, и я прощально подняла руку. Она первой сделала шаг за дверь, следом Павел Сергеевич и остальные. Я увидела, как все пять оригиналов глубоко вдохнули, как Вадик, когда две его версии соединились. Больше ничего рассмотреть я не успела – мне стало нечем дышать, я потеряла сосредоточенность, и двери растаяли как дым.

Краски в комнате резко побледнели, свет погас. Двери всегда разрушали место, где находятся, потому что они – дыра в реальности, и вот сейчас я всем телом почувствовала это на себе. Шатаясь, я побрела к лифту. Он еще работал, только пугающе лязгал, пока мы ехали вверх. На платформе мне показалось, что я ослепла, но потом я поняла: дело в освещении. Оно вырубилось не только в хранилище, но и во всем здании. Все погрузилось в серую тьму, где уже не поймешь, настоящие стены вокруг или размытые акварельные наброски.

Стараясь не смотреть по сторонам и вдыхать как можно реже, я потащилась через просторные залы. Мне почудилось, будто издалека донесся знакомый двойной сигнал почталлиона. Наверное, где-то открылась новая дверь, но больше не было никого, кто мог бы ее закрыть. Стражи больше не существовало.

Я выбралась на улицу. Тут было легче, но отдышаться как следует не получилось. Воздух казался разреженным, будто и он постепенно таял. Все равно что чувствовать жажду, когда рядом только грязная лужа: пьешь, чтобы не умереть, но без удовольствия.

Мир выглядел печально. С неба по-прежнему падали тускло-голубые хлопья, лишенные сияния. Полоса деревьев на другой стороне улицы выглядела так, будто там листопад – но с деревьев сыпались не сухие листья, а все те же ошметки мира. И когда я обернулась на здание Стражи… Недавно оно выглядело как акварельный рисунок, но теперь на рисунок словно вылили воду.

Мимо промчался чистенький черный автомобиль – кто-то из Клана стремительно пытался покинуть город. Только когда он скрылся в темноте, я поняла, что не подумала о главном: как добраться до радиостанции? И где вообще эта радиостанция? Я надеялась, что успею обсудить это в Страже, но, когда увидела всех полумертвыми среди шкафов, стало не до прозаических вопросов.

И тут я увидела, что в мою сторону едет еще одна машина – очень знакомая. Я невольно улыбнулась. Сказала же ему не приближаться к Страже! И пусть это машина-убийца, я до последнего своего вздоха буду скучать по нашим с Антоном поездкам в ней.

Антон рывком открыл мне пассажирскую дверцу, и я заскочила внутрь. Он на меня не взглянул, смотрел только на дорогу, будто с трудом оставался в сознании. Машина слегка виляла, Антон еле справлялся с ездой по прямой линии, зато город был пуст, врезаться не в кого. Разве что в опоры мостов.

Когда Стража, которая теперь вся была сплошной прорехой, осталась далеко позади, Антону явно стало полегче.

– Все раздал. Уже направлялся на радио, решил: проеду мимо Стражи, гляну, как дела, – хрипло сказал он. – А тут ты.

– Прости, что не дала попрощаться. Белла, Вова, Павел Сергеевич, теперь они все в безопасности. Даже Иван.

Антон наморщил нос и тихо рассмеялся. Как странно: в этот последний день я слышала его смех чаще, чем когда-либо раньше.

– Вот уж за кого не волновался, – просипел он. – Слушай, когда ты все успеваешь? Мы виделись полчаса назад, как ты успела спасти столько народу?

– Недостаточно народу, – пробормотала я и потянулась к его запястью. Погладила, не мешая вести машину. – Почему не спрашиваешь, как именно я их спасла?

– Да я уже сам понял. Когда ты сказала, что Вадик в порядке. – Он закашлялся. – Ты придумала, как соединить оригинал и копию. Они все помнят?

Я кивнула. Антон удовлетворенно хмыкнул.

– Но у тебя… – сдавленно начала я, и он тут же меня перебил.

– Да ясно, ясно. У меня нет оригинала, соединять не с кем. Давай о другом: не