оказались невостребованными, неожиданно для окружающих «срываются с якоря». Они, не будучи в силах противостоять натиску внутренней неудовлетворенности, покидают насиженные места и в поисках забвения отправляются бродить по свету, избрав анонимное существование.

В пользу этой гипотезы говорило также физическое состояние погибших: крайняя степень дистрофии, наличие у них различных кожных заболеваний, в частности чесотки и педикулёза. И, наконец, покойники не значились в списках людей, пропавших без вести. Причина до банальности проста — заявлений в органы внутренних дел об их исчезновении ни от кого не поступало.

Кстати, в вопросе о способе и об орудиях декапитации жертв эксперты разошлись во мнениях. Их можно понять, потому что ни голов, ни орудий найти не удалось.

Дело в том, что рваные края тканей шей покойников выглядели крайне изжёванными. Такие следы может оставить либо тупая пила, либо каменный топор. Вместе с тем на шейных позвонках были обнаружены борозды, характерные для острозаточенного орудия — ножа или бритвы.

Криминалисты, а вместе с ними и все мы, причастные к делу, терялись в догадках о мотивах и целях совершения преступлений — для чего понадобилось отделять, а отделив, похищать головы?

…Срочно потребовалась свидетельская база. Бросились искать бомжей — ан нет их!

Хотя после Олимпиады-80 и прошло два года, когда бомжи как чуждый элемент были отправлены за 101-й километр, они, напуганные усилением паспортного режима, стали обходить Первопрестольную стороной (вот и скажи после этого, что между ними не налажена связь!) либо, соблюдая конспирацию, залегли глубоко на дно.

По моему указанию московские сыщики предприняли беспрецедентные меры по поиску бомжей.

Отловили-таки парочку!

В предъявленных им гильотинированных трупах они опознали только одно тело, принадлежавшее «вольному страннику» по кличке «Карл Маркс». Кличку свою он получил за склонность к философствованию и за роскошную бороду-гриву. Однако большего выжать из отловленных бомжей не удалось, как ни бились.

Ни связей, ни контактов, не говоря уж о врагах и недоброжелателях. Их, как выяснилось, у бомжей просто не бывает, уж такие они люди. Да и люди ли они после этого?

…Не найдя правдоподобных объяснений фактам лишения бомжей голов (декапитации), мы пришли к заключению, что либо это дело рук маньяка-некрофила, либо членов секты вампиров, исполнявших какой-то неведомый нам ритуал.

Наблюдение за водителем военного атташе Франции тоже результатов не дало, хотя обложили его наружным наблюдением, как волка флажками. Мой сейф буквально распух от фото- и видео продукции, ему посвящённой. Но после инцидента в районе Химкинского водохранилища он никогда более там не появлялся, как, впрочем, и в других местах традиционных стойбищ бомжей.

Розыскное дело «ВУРДАЛАКИ» сдали в архив. Решение было принято ещё и потому, что с мая по ноябрь 1982-го в Москве не появился ни один «всадник без головы».

II

В салон вошла стюардесса и объявила, что до Парижа 5 минут лёта. Мы с женой выглядываем в окно, хотя понимаем, что ещё слишком рано. Светлане не терпится увидеть Эйфелеву башню, а мне — хмурые лица «топтунов» — сыщиков наружного наблюдения местной контрразведки, кто по долгу службы проверяет всех въезжающих, вплывающих или, как мы, влетающих во Францию иностранцев.

Света, моя последняя и бесповоротная любовь, знает, что я лечу в Париж не для развлечений, а для выполнения ответственного задания — встречи с особо ценным агентом.

Не знает она лишь того, как на Лубянке решался вопрос, составит ли она мне компанию в поездке и в каком качестве. Моим единственным и, как оказалось, неубиенным козырем стала ссылка на наш супружеский вояж в ГДР в 1978 году.

Тогда руководство Комитета решило приоткрыть «окно» на Запад. Да какое там «окно» — «форточку» для особо отличившихся опричников, чтобы они на заработанные непосильным трудом «кровные» могли приобрести тур в столицу какой-нибудь соцстраны Варшавского договора.

«Форточка», разумеется, через месяц захлопнулась, но меня со Светой счастливым «сквозняком» занесло в Берлин.

…Хотя в паспорте я под другой фамилией, но неисповедимы пути любой спецслужбы, — как знать, может, французам с помощью их друзей американцев удалось добыть мои истинные анкетные данные и подробности биографии, и теперь эти стервецы, крадучись по-кошачьи, будут преследовать меня повсюду!

Этим подозрениям есть основания. Уж больно долго они тянули с выдачей нам въездных виз. Впрочем, почему долго? Виза-то непростая — Шенгенская. Проверок миллион требуется.

Сегодня я, Олег Юрьевич Казаченко, полковник в отставке. Стоп! Может, это известно не только пенсионному Департаменту ФСБ, но и французам? Может, они потому-то и дали мне визу?

Тогда неминуемы вербовочные подходы, ведь французы осведомлены о том, что на полковничье пенсионное содержание в России можно питаться только в диетических столовых.

Но где эти столовые?! Их господин Лужков заменил «Макдональдцами». Нехило деньжат срубил, разрешив в 1989 году мистеру Кохану, владельцу Канадского отделения корпорации McDonald’s, размещать свои забегаловки в Москве. В Западной Европе их бойкотируют, потому что от этой продукции через 2–3 года почитателям фаст-фуда гарантирован гастрит.

С моим же избалованным деликатесами желудком никакой пенсии не хватит, чтобы регулярно покупать парное мясо на Даниловском рынке, курагу и зелень, я уж не говорю о фруктах, — на Черёмушкинском.

К чёрту! Париж — под крылом, ему мы с женой отдадимся без остатка, а удовольствия получим соразмерно выданным мне командировочным!

…Как известно, полковники КГБ, как и народные артисты, на пенсию не выходят — их ресурс считается бессрочным. Поэтому накануне поездки меня пригласили в Департамент контрразведки ФСБ и сам… не скажу, кто! — дал мне порученьице.

И я, подобно старому коню пожарной службы, откликнулся на сигнальный колокол и сразу возвратился в строй.

Правда, на ум пришли слова кардинала от шпионажа Аллена Даллеса: «Шпион ошибается только раз. В этом спорте повторные попытки не предусмотрены».

О сомнениях в своих силах я тут же поведал напутствовавшему меня имярек всероссийского значения, ведь путь разведчика порой усеян банановой кожурой, и лежит она на льду.

Однако он меня успокоил, сказав, что в практике коневодства бывшего СССР не было случая, чтобы старый конь испортил борозды.

Его игриво-ироничный тон придал мне наглости, и я, не мешкая, предложил в качестве «крыши» использовать мою жену Светлану. На том и сошлись.

Поручение я должен выполнить походя, играючи, при посещении заранее оговорённого музея — «в одно касание» я встречусь с дамой, специально для этого прилетающей в Париж из Штатов.

Дело в общем-то предстоит плёвое — забрать-отдать. Всего-то! Но когда тебе уже за шестьдесят, то за каждым столбом, в каждой проезжающей мимо машине тебе чудятся вражеские контрразведчики, вооружённые наручниками. Они звонят по мне!

Вся эта мура