короткого письма, чётко передающего суть дела, получается целый трактат. В общем, коротко и в лоб никак не получалось, поэтому на сочинение письма к Пушкину ушло много времени.

Ржевский сел за письмо вечером того же дня, когда случилось объяснение с Рыковой. То есть почти сразу после того, когда она залепила поручику пощёчину, а затем дала понять, что все ухищрения с его стороны бесполезны.

«Здравствуй, чёрт кудрявый, — карябал на бумаге Ржевский. — С прискорбием сообщаю, что Фортуна мне изменила, а Таисия Ивановна была права. Есть на свете такие бабы, которых невозможно подчинить через постель. В постели покоряются, а в остальном продолжают делать по-своему. Да и в постели, честно говоря, порываются командовать».

Поручик перечитал написанное и понял, что как-то слишком далеко ушёл в объяснения, а сути не передал. Черновик письма был смят и брошен на краю стола, а в другой раз попробовать Ржевский решил на следующее утро, отоспавшись после пения ночных серенад.

«Здравствуй, брат Пушкин, — снова карябало перо. — Сижу в гостинице один в тоске и печали. На званые обеды мне ближайшую неделю ездить не надо, потому что жених отправился в монастырь замаливать несуществующие грехи. Пока жених в отъезде, я свободен. И всё же есть у меня обязанность — по ночам драть горло под гитару возле дома известной тебе Адели Хватовой. Никогда не думал, что спеть дюжину романсов под окном дамы будет так же противно, как на спор перецеловать всех строевых кобыл Мариупольского полка, в том числе кусачих. А впрочем, тебе этой истории знать не нужно. Скажу лишь, что Хватова оказалась редкостная дрянь».

Поручик перечитал, и опять понял, что углубился в ненужные объяснения. Новый черновик тоже был смят и брошен на стол.

«Здравствуй, друг любезный, — появилось на чистом листе бумаге. — Каюсь перед тобой за то, что обманул в надеждах. Добыть твои бумаги методом поручика Ржевского у меня не вышло. Видать, осень вправду самое паршивое время для амурных дел. Дамы похожи на ледяные статуи, а если и начинают оттаивать, то ничего приятного в этом нет — обнаруживаешь себя в луже».

Участь этого черновика оказалась та же, что и предыдущих. На краю стола появился ещё один комок бумаги. Следовало сообщить о неудаче просто, без метафор. И без оправданий. Оправдания, по мнению поручика, выглядели жалко.

«Здравствуй, несчастный мой друг, — царапал на бумаге Ржевский. — Без долгих предисловий огорчу тебя дурной вестью. Черновики твои я вернуть не смог. Они сейчас у Рыковой, а та всерьёз намерена сделать тебя рабом. Хочет, чтобы ты переехал в Тверь и всё время был под присмотром. Сам видишь, что положение твоё плохо, но не вешай носа. Я что-нибудь придумаю».

Поручик положил перо и задумался. Вот обещал «придумаю». А что здесь можно придумать? В таких передрягах он ещё не оказывался.

«Как же эти бумаги у Рыковой вырвать?» — думал Ржевский, и вдруг его осенило. Идея, возникшая в голове, была подобна тайным прелестям балерины, которые становятся видны, когда юбка во время прыжка взлетает чересчур высоко. Мелькнут — и нет. Однако мелькнувшую идею поручик успел рассмотреть во всех подробностях, поэтому она тут же оформилась в план.

«Прости меня, друг, — торопливо царапал на новом листе Ржевский. — Я кругом перед тобой виноват. Черновики твои сейчас у Рыковой, и она, несмотря на всё моё старание, хочет шантажировать тебя. Совести у неё, как оказалось, нет. Эта дама намерена заставить тебя поселиться в Твери, а также запретить тебе игру в карты, волокитство и всё прочее, что составляет радость жизни. Но я знаю, как избавить тебя от такой участи, и на сей раз промаха не будет. Правда, мне в итоге придётся испытать на себе всю силу гнева Рыковой. Возможно, после этого меня не пустит на порог ни одно приличное тверское семейство, но это пустяк. Главное, ты будешь спасён. Приезжай ко мне как можно скорее, но скрытно, чтобы о твоём появлении в Твери не знала ни одна душа, кроме меня. Как приедешь, подай весть. Тогда и расскажу тебе свой план».

Поручик поставил подпись, перечитал и остался доволен содержанием послания. Оставалось запечатать, а затем отправить Ваньку на почту и ждать.

* * *

Шла череда унылых дней. Ржевский выполнил все обязательства по ночному пению романсов и даже успел восстановить свой режим, то есть спал ночью, а не днём. Однако днём, сидя в гостинице, поручик всё равно клевал носом и зевал — от скуки. На семейном собрании Мещерских и Бобричей было постановлено, что Ржевский отныне не должен отлучаться из гостиницы вообще никуда, кроме как на званые обеды. Почти тюремный распорядок!

И вот в один из унылых дней, когда завтрак давно окончился, а до поездки к Мещерским было ещё далеко, в номер поручика постучал коридорный лакей.

— Чего такое? — спросил Ванька, отворив дверь, а лакей ответил:

— Передай барину, что его спрашивают по важному делу.

— Кто спрашивает? — крикнул Ржевский, который в это время валялся в спальне на кровати, но слышал весь разговор. Кто бы ни спрашивал, всё ж развлечение.

— Цыган какой-то, — громко ответил лакей.

— А что у цыгана за дело?

— Не сказал.

— Ладно, сейчас спущусь, — крикнул Ржевский. Он был полуодет, но чтобы одеться полностью, много времени не потребовалось — армейская привычка. Уже через пять минут поручик вышел из парадных дверей гостиницы на улицу и огляделся.

Неподалёку стоял молодой бородатый цыган, и Ржевский невольно отметил про себя, что этот малый выглядит странно. Цыгане в молодости бороду не носят — отращивают её уже в почтенных годах. Однако всё остальное было по обычаю — в ухе золотая серьга, важно надвинутый на глаза картуз, а под распахнутым овечьим тулупом виднелась красная рубаха-косоворотка. Сапоги тоже красного цвета. Всё чин по чину.

— Это ты меня спрашивал? — обратился поручик к цыгану, подходя ближе.

— Я. — Цыган широко и белозубо улыбнулся.

— А что у тебя за дело?

— А ты не видишь? — Цыган улыбнулся ещё шире.

— Нет.

— И не признаёшь? — Цыган весело и добродушно засмеялся, а Ржевскому в этом смехе почудилось что-то знакомое. Наверное, следовало лучше приглядеться.

Взгляд опять упал на бороду, и тут поручик заметил, что она на подбородке вовсе не так длинна и густа, как с боков. Даже показалось, что эта борода ещё недавно была бакенбардами.

—