Во время той давней беседы поручик обмолвился, что хочет петь даме серенады, а незнакомец просил не петь, потому что живёт рядом с Хватовыми. Дескать, пение нарушало бы тишину переулка. Особенно в вечернее и ночное время.

— Дружище! — воскликнул Ржевский. — Ну, прости. Не признал я своего благодетеля.

— Да мне и не надо, чтобы ты меня при встрече узнавал, — ответил «благодетель». — Мне надо, чтобы ты серенад не пел. Моя жена из-за тебя заснуть не может.

— Что, мигрень у неё от моих песен? — спросил поручик.

— Сердце у неё из-за тебя разрывается, — пояснил сосед четы Хватовых. — Грустно поёшь. Вроде без надрыва, но с таким глухим отчаянием, будто всякую надежду потерял.

Ржевский даже удивился. Вроде бы ничего такого он в своё пение не вкладывал — просто отбывал повинность, наложенную Анной Львовной Рыковой. Неужели все его последние неудачи так отразились на голосе? Однако признаваться в неудачах следовало лишь частично.

— А с чего мне радоваться? — ответил поручик. — Дама мне отказала.

— Отказала? — удивился сосед Хватовых. — Но я ж сам видел, как ты её недавно до дому подвозил.

— Подвозил. И что? — в досаде отмахнулся Ржевский. — Вот если б ты сам видел, как я… принимал её капитуляцию. Но ты ничего такого видеть не мог, потому что не было этого.

Сосед Хватовых молчал, лишь вздохнул сочувственно.

— И вообще она меня предала, — вдруг добавил поручик, хоть ещё минуту назад не собирался говорить всю правду. Более того, Анна Львовна запретила рассказывать, но правда так и рвалась наружу.

— Как это предала? — не понял собеседник.

— Да очень просто. У моего друга пропали важные бумаги. Украли их, короче говоря. Я придумал, как их вернуть, а Адель Хватова помочь обещала. И не ради корысти или чтобы мне угодить. Честной притворялась, а в итоге предала. Переметнулась в лагерь противника! Такая су… — Ржевский всё же решил использовать приличное слово: — Супостатка оказалась!

— А что за лагерь противника?

— Лагерь тех, кто бумаги украл и присвоил. Там есть одна особа, тоже су… супостатка, которая эти бумаги у себя прятала. А затем третьей су… супостатке передала. А эта третья супостатка — такая су… супостатка, что словами не передать. Лучше с самим сатаной дело иметь, чем с ней! Все мозги мне вые… выела, всю душу вымотала, а в итоге оставила ни с чем. Мне казалось, что вот-вот бумаги будут у меня в руках, а теперь мне ху… хуже некуда. И как другу помочь, не знаю.

Сосед Хватовых помолчал полминуты и спросил:

— А чего ты Хватовой серенады поёшь? Из твоих слов выходит, что она не серенады, а срамные песни в свой адрес заслуживает.

— Я здесь не по своей воле, — ответил Ржевский. — Третья супостатка меня в оборот взяла и вертит мной, как хочет. Она и велела мне семь ночей подряд здесь серенады петь. По городу слухи ходят, что я с Хватовой интрижку завёл. Но если буду здесь из ночи в ночь под гитару надрываться, а ответа не дождусь, то молва решит, что слух пустой, и что нет у меня с Хватовой никакой интрижки. — Поручик тяжко вздохнул. — Вон как эти супостатки оберегают друг дружке доброе имя. А на доброе имя моего друга им плевать! Ведь если те бумаги предать огласке, моего друга запишут в разбойники и бунтовщики. И в Сибирь отправят.

— А! — протянул сосед Хватовых. — Теперь понятно, что за весточку тебе послали.

— Весточку? — опешил поручик. — Ты сейчас про что?

— Да вот про это. — Собеседник достал из кармана лист бумаги, сложенный вчетверо. — Хватова мне нынче утром этот листок дала и очень просила тебе в гостиницу отнести. Сама, дескать, не может. А я, каюсь, за весь день так и не собрался, хоть и обещал ей. Но раз ты здесь, то держи.

Ржевский взял листок и развернул, но прочесть не сумел из-за темноты. Пришлось вылезти из коляски и подойти к ближайшему освещённому окну.

На листе было написано:

«Мари призналась мне, что хочет отдать бумаги Анне Львовне, а взамен требовать себе должность в поэтическом клубе. Хочет быть заместительницей Анны Львовны, то есть занять второе место в общей иерархии. А со временем, возможно, и первое получить. Таков мотив».

Из-за плеча поручика послышался голос всё того же собеседника:

— Я весь день голову ломал, что бы это значило. А теперь, когда ты мне пояснил, понимаю. Выходит, что Мари — та супостатка, которая у себя бумаги прятала, а Анна Львовна — та, кому бумаги в итоге достались.

Ржевский оглянулся:

— А ты читал, что здесь написано?

— Ещё утром, как в руки получил, так и прочитал. Не запечатано же, — ответил сосед Хватовых. — Однако из всего этого выходит, что Хватова — не супостатка. Она — шпионка во вражеском лагере. Для тебя старается.

— Это вряд ли, — пробурчал Ржевский. — Говоришь, утром она тебе письмо дала? А переметнулась нынче днём.

— Если б она переметнулась, то пришла бы ко мне требовать своё письмо назад, — заметил собеседник.

— Так она небось думала, что ты уже отнёс, — возразил Ржевский. Он сунул письмо в карман, вернулся в коляску и снова взялся за гитару.

— Значит, всё равно семь ночей будешь здесь надрываться? — спросил сосед Хватовых.

— Прости, дружище, но буду, — ответил поручик. — Выбора нет. А жене своей передай, что если невмоготу мои песни слушать, пусть выпьет на ночь стакан водки. Средство верное, чтоб спать и ничего не слышать.

* * *

Когда надо сообщить плохую новость, Ржевский предпочитал не пускаться в пространные объяснения, а говорить коротко и в лоб — так легче. Но это при личной беседе. А вот если плохую весть приходилось передавать письмом, получалось иначе.

Поручик был не мастер марать бумагу. Когда пишешь, надо все мысли держать в строгом порядке, не давать им разбегаться в разные стороны. А Ржевскому такое плохо удавалось. Мысли — это же не эскадрон, где люди и лошади вымуштрованы на совесть. Мысли — это скорее стадо овец, где то одна, то другая норовит отбиться от стада. Ты, конечно, следуешь за ней. И вот вместо