от меня ровно в тот момент, когда мы миновали зону видимости панорамных окон.

– Как тебе моя импровизация, Хаос?

Анархия промолчала. Она шла впереди и сканировала зал. Я видел, как ее голова едва заметно поворачивается: вход, терраса, барная стойка, слепая зона за колонной. Эта девушка вела себя так, словно мы приехали не завтракать, а попали в зону военной операции.

Мы подошли к нашему столику в глубине зала. Я галантно отодвинул для нее стул, и на этот раз она приняла жест просто как часть необходимого этикета.

– Репортерам нужны факты, – сказала она. – Нам нужно, чтобы они верили в наш союз, а не в то, что ты не можешь держать руки при себе.

Я подпер подбородок рукой, рассматривая ее. В приглушенном свете ресторана она казалась еще более недосягаемой.

– Тот взгляд на улице… Ты ведь тоже импровизировала. И сделала это так виртуозно, что я на мгновение забыл, что ты меня ненавидишь.

Анархия посмотрела мне прямо в глаза.

– Я уже говорила, что не испытываю к тебе ненависти, – спокойно ответила она на удивление.

– Да? А что тогда испытываешь?

– Жалость.

Я недовольно нахмурился.

– И из-за чего ты меня жалеешь, интересно?

– Ты даже не представляешь, что тебя ждет в браке со мной. Уверена, ты из тех парней, что привыкли к тому, что девушки вокруг исполняют все прихоти.

– Честно говоря, у меня не было такого уж большого опыта в девушках. Это больше по части Эрраса.

Брови Анархии едва заметно приподнялись. Она явно не ожидала от меня такой откровенности.

– Это многое объясняет, – наконец произнесла она, продолжая изучать мое лицо так, словно видела его впервые. – Твою излишнюю театральность, например. Ты пытаешься компенсировать неуверенность внешним блеском.

Я усмехнулся, хотя слова задели за живое.

– Неуверенность? Хаос, я один из Аргиров. В моем словаре нет этого слова. Я просто предпочитаю качество количеству.

– Качество требует выносливости. Ты привык, что жизнь это игра, где ты всегда главный герой.

Официант приблизился к нам с поклоном, и Анархия мгновенно выпрямилась, вновь надевая маску идеальной спутницы, но ее взгляд, направленный на меня, оставался холодным и предостерегающим. Она заказала себе черный кофе без сахара и белковый омлет со шпинатом. Я же, не изменяя своим привычкам, закрыл меню и обратился к замершему в ожидании сотруднику:

– Для меня – яйца Бенедикт с копченым лососем.

Когда официант кивнул и бесшумно исчез, я подался чуть вперед и решил поддразнить свою невесту:

– Ты уже придумала, как мы назовем наших детей?

Она медленно перевела взгляд с удаляющейся спины официанта на меня.

– Если они когда-нибудь появятся на свет, их именами будут заниматься Симвулосы. Для такого союза дети – это прежде всего наследники активов и гаранты стабильности. Но если тебе так хочется поупражняться в остроумии, выбери что-нибудь короткое. Чтобы их имена было проще выкрикивать, когда придется тащить их в укрытие под обстрелом. Или чтобы они лаконично смотрелись на фамильном мемориале. У нас в семье не принято давать длинные имена тем, чья жизнь может оборваться в любой момент.

Я почувствовал, как моя ироничная улыбка стала чуть менее уверенной, а потом и вовсе сползла с лица.

– Ты всегда такая жизнерадостная по утрам? – Я попытался вернуть беседе прежний тон, но ее ледяная сдержанность начинала заполнять пространство между нами, как чертов туман.

– Я всего лишь реалистка.

– Нет. Это называется по-другому – «зануда». Вот кто ты. Что с тобой не так, Хаос? Почему нельзя хоть минутку не быть такой серьезной? Не быть такой… такой ведьмой.

На секунду мне показалось, что я зашел слишком далеко. В ее глазах отразилось что-то совсем… иное. Что-то живое, острое и болезненное, словно я задел старую рану.

Но вспышка прошла мгновенно. Анархия моргнула, и маска бесчувственной машины с пугающей быстротой вернулась на место.

– Лучше быть ведьмой, которую боятся, чем очередной милой девочкой, чье имя забудут через неделю после похорон, – ответила она наконец.

Вскоре вернулся официант. Он бесшумно расставил тарелки: мой пышный Бенедикт, политый золотистым голландезом, и ее омлет со шпинатом и кофе. Разница между нами была видна даже в наших тарелках.

– Расскажи мне о себе, – попросил я вполне искренне.

Анархия подняла на меня недоуменный взгляд.

– Расскажи, – повторил я. – Нам предстоит пожениться уже завтра, а мы друг друга даже не знаем.

Моя невеста смотрела на меня так, будто я заговорил на мертвом языке, который она когда-то учила, но надеялась никогда не использовать.

– Обо мне? Мое досье у твоего отца в кабинете. Там все есть: Сорбонна16[1], два года управления логистическими терминалами в порту, три языка и курсы экстремального вождения. Я не курю, не имею вредных привязанностей и идеально держу дистанцию. Что еще тебе нужно для счастливого брака?

Она аккуратно отрезала кусочек омлета, но есть пока не торопилась.

– Я не спрашиваю про твое досье, Хаос. Я спрашиваю про тебя.

Анархия застыла от, казалось бы, такого простого вопроса так, словно до меня никто никогда не интересовался о таком.

– Что ты любишь? – продолжил я с улыбкой. – О чем думаешь, когда не сканируешь зал на наличие снайперов? У тебя же есть… ну, не знаю, любимая музыка? Воспоминание, от которого ты улыбаешься?

Она опустила взгляд на свою тарелку. На мгновение ее ресницы дрогнули, а пальцы, сжимавшие вилку, побелели от напряжения. Я успел уловить этот секундный сбой в ее защите прежде, чем она сделала глубокий вдох и снова выпрямилась, возвращая себе контроль.

– Любимая музыка? – повторила она. – У меня не было времени на развлечения. Музыка не спасет меня, когда за мной придут.

– Не стоит во всем искать выгоду. Музыка в первую очередь напоминает, что ты человек… И теперь мне ясно, почему ты такая.

– В жизни есть много чего гораздо важнее развлечений, Деймос.

– И все же. Я не поверю, что в твоей голове только работа, работа и еще раз работа. В Сорбонне… неужели ты никогда не сбегала с лекций, чтобы просто посидеть в каком-нибудь захудалом баре на Левом берегу и послушать джаз?

На мгновение в ее глазах что-то изменилось.

– Шарль Азнавур, – тихо произнесла она, почти вопреки себе. – У коменданта общежития в Париже была старая пластинка. «La Bohème». Он включал ее каждое воскресенье, когда