Оставалось успокаивать себя тем, что такая отличная дорога, больше похожая на взлетно-посадочную полосу, чем на дорогу, не может вести никуда. Он предположил без особой боязни ошибиться, что в конце бетонки — может быть, в нескольких десятках метров от него — какая-нибудь воинская часть. Пару раз он даже подал голос, но крик безответно пропадал в тумане.

Очень хотелось курить. Машинально свернув с середины дороги к обочине, Аверин зажал в зубах сигарету и снова попробовал высечь огонь. Он раздраженно ронял спички на бетонку, потом скомкал волглый картонный коробок и швырнул в туман. Что-то насторожило его. Он сделал два осторожных шага в сторону, в которой исчез коробок, и наткнулся на бетонный столбик; дальше был обрыв — шум реки доносился снизу еле слышно и почти не выделялся из придавленной туманом тишины.

Холодный пот прошиб Аверина, будто он мог уже сотню раз свалиться с обрыва и только чудом избежал гибели. Он поспешно отошел на середину дороги, но страх уже не оставлял его. Теперь он шел еще медленнее, боясь оступиться и полететь в тартарары. Света стало меньше, словно вечер уже наступил, и Аверин в отчаянье представлял то, что будет, когда совсем стемнеет. «Муравей на глобусе»,  — думал он, злясь на свое невезение. Нога болела все сильнее. Он решил, что отсчитает пятьсот шагов и присядет отдохнуть.

На четыреста пятьдесят седьмом шаге поперек дороги возникла преграда. Аверин, глядевший под ноги, поздно увидел ее и метнулся назад и вправо — ему показалось, что какой-то механизм надвигается и вот-вот подомнет его. Он упал, не сохранив равновесие, на одно колено и остался так, ожидая, что неведомый механизм проедет мимо. Все случилось так быстро, что он не успел дать знать о себе криком.

Но он ошибся: размытый по краям прямоугольник, перегородивший дорогу, стоял на месте. Аверин подошел ближе. В другое время он, наверное, рассмеялся бы — бетонка упиралась в двустворчатые покрытые листами жести ворота, по обе стороны которых тянулся высокий каменный забор с вычурными, похожими на маленькие ростры, украшениями. На уровне глаз в воротах была квадратная, проделанная автогеном дыра. Аверин заглянул в нее, будто надеялся увидеть по ту сторону ворот солнечный день, но ничего, конечно, не увидел, а точнее — увидел ничего. Он налег на ворота: левая створка застонала и немного сдвинулась, освобождая проход.

Аверин протиснулся в него и вскоре выяснил, что бетонка кончается за воротами сравнительно небольшой площадкой, от которой веером расходятся несколько дорожек, посыпанных кирпичной крошкой. Он выбрал крайнюю слева, уперся в глухую стену какого-то строения и пошел вдоль нее — стена оказалась значительно длиннее, чем он ожидал. За поворотом, на торцевой части здания, обнаружилась дверь, крест-накрест заколоченная досками. Аверин обошел дом по периметру, неловко перескакивая через лужи, натекшие у стен, но больше ничего интересного не приметил и свернул с дорожки на грязный подмокший снег. Почти сразу он набрел на строение из широкого теса, тоже с заколоченной дверью, но, в отличие от первого, с окнами, закрытыми ставнями; попробовал крюки на ставнях, но они, скрепленные ржавчиной, сидели прочно. От двери вела дорожка. Аверин пошел по ней, но тут же остановился в изумлении. Он ясно увидел в разрыве тумана...

— Эй! — закричал он радостно. — Эй, сударыня!

Ответа не последовало. Аверин бодро соскочил с дорожки, словно не было ни долгого пути, ни боли в ноге, и побежал, разбрызгивая талую воду, туда, где мелькнул не подлежащий сомнению силуэт. И в самом деле — на бетонном кубе посреди высохшего фонтана стояла женщина. Непропорционально длинными толстыми руками она придерживала на плече выкрашенный суриком сноп пшеницы, похожий на камышовую вязанку. Одна нога у женщины отсутствовала, вместо нее торчал кусок арматуры, но судя по довольному выражению лица это женщину ничуть не беспокоило.

Аверин опустился на бортик фонтана, упер лоб в ладони. Со злой иронией, словно все это не имело к нему никакого отношения, представил, что висит здесь, в тумане, захлестнув подтяжки вокруг снопа этой счастливой каменной бабы. Идея была неосуществима по весьма прозаической причине — он сроду не носил подтяжек.

Он просидел почти час, думая о ребенке, которого Надежда, не спросясь, решила родить. Ребенок находился где-то рядом и глядел из тумана укоряющими глазами — Аверин чуть ли не физически ощущал этот взгляд. Впору и вправду было залезть в петлю. В памяти всплыла читанная во вчерашней газете фраза: «В туманные дни в Лондоне возрастает число самоубийств...» Аверин поежился, словно воочию увидел развешанных на деревьях лондонских самоубийц. И тут же, оглядевшись, заметил заполнявшие туман тени, которые двигались, оставаясь на месте, как бы раскачиваясь, — и с трудом убедил себя, что это просто тени.

Он встал, отряхнулся. Темнело, и бессмысленно было терять последние светлые минуты на пустые страхи. Правда, когда он пошел по одной дорожке, что лучами шли от фонтана, тревога опять всколыхнулась в душе — померещилось, будто кто-то крадется следом, — но Аверин заставил себя не оборачиваться. Дорожка вела вниз и немного загибалась вправо, несколько раз се сменяли ступеньки, пока наконец под ногами не захлюпала вода. Пройдя немного вдоль кромки, приглядевшись, Аверин понял, что вышел к реке, разлившейся в необычайном зимнем половодье; уходящую под воду дорожку лизали маленькие волны, кое-где на берег выползли, подмяв собой прутики кустов, потемневшие куски льда.

Подниматься назад было куда труднее: ноги скользили, отяжелевшее от влаги пальто давило на плечи. Где-то рядом с дорожкой стекала талая вода. Этот звук был понятен и потому успокаивал. Аверин преодолел большую часть склона и свернул с дорожки на боковое ответвление, которое заметил, еще когда спускался. Двигаясь параллельно реке, он оказался среди деревьев — темнота накрыла его в один миг. Глаза вскоре привыкли, но идти все равно приходилось на ощупь. Он уже не надеялся встретить людей и шел по инерции, лишь потому, что еще оставались силы.

Над головой не посветлело, но Аверин по каким-то едва уловимым признакам понял, что дорожка вывела его на открытое место. Было, наверное, часов пять — не позднее. Он решил, что пройдет до конца дорожки и будет устраиваться на ночь — как угодно, пусть на дереве, — чтобы пережить и саму ночь, и туман, и нечто третье, что несомненно сопутствовало ему, хотя и не поддавалось четкому определению.

Дорожка кончилась ничем — просто перешла в скользкую и опасную в темноте тропинку. Аверин побрел назад, обнаружил поворот, как он решил, к фонтану, но наткнулся на стремительно текущий