это льстило. Случалось, ее чрезмерное внимание утомляло его, но чаще, почти всегда, он сам включался в игру и нес сущую чепуху, которой устыдился бы в другое время. После, вспоминая такие моменты, Аверин сравнивал себя с птицей, отдыхающей на островке посреди бушующего океана, и сравнение это не казалось ему ни глупым, ни чрезмерно красивым.

А Надежда желала раздвинуть островок до размеров самого океана. О, как портилось всякий раз у нее настроение, когда Аверину наставал срок уходить. «Ты обращаешься со мной, как с куклой! — упрекала она Аверина и тут же частила: — Приходи завтра, ну приходи же! Что тебе стоит! Выдумай что-нибудь, ты же умный, ты умеешь выдумывать!» Аверин добросовестно выдумывал и приходил, но при расставании снова выслушивал упреки и просьбы и снова обещал, порой заранее зная, что обещания не выполнит. Неожиданно получилось, что лгать приходится не только жене, но и Надежде. Ну как, в самом деле, можно было не прийти к ней, сославшись на то, что жена в кои веки купила билеты в театр? И не пойти в театр тоже было нельзя, потому что перед этим он под разными предлогами несколько раз увиливал от семейных мероприятий. Аверин звонил Надежде и пускался, не решаясь сказать правду и оттого злясь на себя, в путаные объяснения. В эти минуты островок уже не казался ему таким приветливым, каким был сначала.

Декабрь выдался гнилой, вязкий воздух придавил город. Сын, как ни оберегали его, стал задыхаться; врачи настояли на больнице, и время после работы Аверин проводил теперь на лестничной площадке перед пульмонологическим отделением — внутрь по странному порядку отцов не пускали. Изредка, если дежурная по отделению попадалась добрая, ему разрешали войти в процедурную — вечерами сын обычно лежал под капельницей. Аверин пристраивался в ногах длинной, не на ребенка рассчитанной кровати и вполголоса читал про Чиполлино.

Не до Надежды ему было в эти дни. За три недели он только и сделал, что раз позвонил ей на работу; разговор вышел с паузами и бессмысленными повторениями, будто им нечего было сказать друг другу, и в то же время с весьма очевидным подтекстом. Положив трубку, Аверин решил, что больше, пожалуй, звонить не будет, а зайдет и честно все скажет. В конце концов он никогда ничего ей не обещал, а наоборот тысячу раз повторял, что они оба свободные люди и вольны распоряжаться собой. «Ладно, если ты хочешь, чтобы я была куклой, я буду», — отвечала ему на это всегда вроде бы невпопад Надежда...

Аверин пришел неожиданно, не предупредив, и она встретила его непричесанная, жалкая какая-то, неулыбчивая. Он не поцеловал ее, как обычно, у порога, прошел в комнату и сел в кресло, вытянув перед собой ноги. Заготовленные слова застряли у него в горле. Наконец Аверин оторвал глаза от пола и сказал совсем не то, что собирался:

— Не получается у нас...

— Ты-то хоть любишь меня? — ответила Надежда вопросом.

До него дошло не сразу.

— Ты-то хоть немного любишь меня? — повторила она.

Аверин сидел, а она стояла над ним, бледная и некрасивая.

— Неужели ты хоть немного не любишь меня? — сказала она еще раз.

— Не знаю, — выдавил Аверин.

То, что произошло дальше, он не раз потом прокручивал в памяти. Надежда шагнула к нему и одновременно качнулась назад, выгнувшись, нащупала руками косяк двери и сползла вдоль него на пол прежде, чем Аверин успел выбраться из кресла и подхватить ее. Он подтащил ее, неожиданно тяжелую, к дивану, засуетился, не зная, что делать.

— Сейчас пройдет... пройдет... — заговорила Надежда, когда он наклонился над ней.

У Аверина отлегло немного, он побежал на кухню за водой, а когда вернулся, она смотрела уже вполне осмысленно.

— Я ничего не помню, я ничего не помню... ничего не помню, — несколько раз повторила она. — Скажи, ты любишь меня?

— Люблю, — сказал Аверин.

— Правда?

— Люблю, люблю!

— А я стала бояться... Ты не звонил, а я есть не могла.

«Господи, да это голодный обморок», — подумал Аверин.

— Сыну очень плохо, — начал оправдываться он и тут же самому стало противно, что загородился сыном; но все равно продолжил: — Я из больницы не вылажу, все вечера заняты. А дозвониться к тебе на работу, сама знаешь...

Она кивнула:

— Ничего... главное, что любишь...

Аверин подумал, что надо ее накормить. Хлеба не было, в пустом холодильнике стояла банка кабачковой икры. Он открыл ее, подступил к Надежде с ложкой:

— Ешь, тебе надо поесть! — отмстив про себя, как глупо, наверное, это выглядит со стороны.

Надежда послушно проглотила пару ложек, отвела его руку.

— Просто посиди со мной, — сказала она. — Посиди немного, не уходи сразу.

— Хорошо, хорошо, — сказал Аверин, прикидывая, что в запасе у него минут двадцать — он обещал жене встретить ее у больницы.

— Выключи свет, в глаза бьет, — сказала Надежда, — и сядь ближе.

Аверин исполнил просьбу.

— Мне надо в больницу, — сказал он, с облегчением думая, что Надежда не видит его лица.

— Успеешь, — сказала Надежда. — Обними меня... не так, крепче... я прошу тебя, прошу тебя...

...Аверин скрипнул зубами, вспомнив, как, опоздав в больницу часа на два, что-то лепетал жене в свое оправдание. До сих пор оставался жгучий стыд за тогдашнее малодушие. Может быть, и не было бы ничего, прояви он тогда твердость. Или нет — ребенок уже существовал в Надежде разбухшей яйцеклеткой. Его ребенок, его, его, его!

Он не заметил, когда началась ровная идеально выглаженная бетонка, забиравшая вправо, а к мосту вроде было налево. Но вообще-то в местной географии Аверин разбирался слабо; жил он раньше далеко на юге, сюда попал по распределению и ни за что не задержался бы, если бы не женитьба.

От ходьбы стало жарко. Аверин расстегнулся, свернул в комок шарф и сунул в карман. Он прошел, наверное, километра четыре, а моста все не было. Часы остановились — должно быть, при аварии; он подумал, что полдень, конечно, уже миновал. Аверину совсем не улыбалось бродить в тумане до близкого зимнего вечера. К тому же начался подъем, и напомнила о себе ушибленная нога. Он уже было решил повернуть назад, но вдруг поразился очевидному — что машину в тумане может и не отыскать. Удивительно, но это пришло ему в голову только сейчас.