class="p1">«Список пациентов должен быть у меня на столе до вечера», — потребовал полицейский. «В нём имена следующих жертв. Их нужно взять под защиту!»

– Я не думаю, что…

– Заткнись. До сих пор я был с тобой любезен, но теперь всё кончено. Считай, что тебя официально реквизировали. Я напишу заявление и заставлю тебя его съесть, понял? Это дело и юридическое, и медицинское.

- Но…

Свифт уже развернулась и направилась к мужчине, только что вошедшему в комнату. Хрупкая фигурка, настоящая палочка от мороженого, с начищенной до блеска лысиной. Телосложение мелкого чиновника, со всеми соответствующими атрибутами: очками, рубашкой с короткими рукавами и брюками, собранными под мышками. Сегюр невольно подошёл и заметил на запястье позолоченные часы, сверкавшие, словно часы в стиле рококо.

Вероятно, прокурор или его заместитель.

Сегюр удивлён детальностью часов. Он тоже жертва предрассудков, но, как врачи не могут быть больными, судьи не могут быть вульгарными – такова роль преступников.

Список.

Свифт прав: больше нет места для придирок. Гиппократ простит ему это отступление. К тому же, разве спасение жизней — не главная обязанность врача?

Похоже, напряжение между копом с челкой и клерком в часах Rolex нарастает. Сегюр замечает потайную дверь, охраняемую двумя старыми, запылившимися копами. Можно было бы просто тихонько улизнуть.

53.

– Я сейчас позвоню твоему начальнику. Ты ведёшь расследование без всякого здравого смысла. Я тебя не виню, ты ещё молод.

«Вы не отвечаете на мой вопрос», — резко ответил Свифт. «Вы берёте меня на это новое расследование, да или нет?»

– А что это за дело с укороченным составом? Разве вы не бросили всех своих людей на дело?

– Ты меня понимаешь или нет?

Прокурор колеблется, затем искоса смотрит на жертву.

– Вы действительно думаете, что это один и тот же убийца?

– У меня нет в этом никаких сомнений.

«Хорошо, — согласился судья. — Я сообщу Фрессону. Вы унаследуете это второе дело. При условии, что вы используете все доступные ресурсы!»

Свифт отступает на шаг и коротко кивает. Легкий кивок, правда… Он терпеть этого парня не может. Не из-за его трудовой этики и даже не из-за политических амбиций – у него есть в этом направлении устремления, – а из-за репутации бабника. Лысый мужик с иллюминаторами, который подсовывает милые глупости в шкафчики секретарш и шепчет пошлые шутки клеркам…

– И ещё одно. Я намерен немедленно назначить судью.

– За первое убийство срок давности по тяжким преступлениям еще не истёк!

– Дело слишком… (мужчина колеблется, проводит языком по верхней губе, словно пробуя на вкус собственный пот)… чувствительное. Тебе нужно руководство.

– Судьёй? Приклеенным задом к стулу?

– Никакого неподчинения, Свифт.

– Первое убийство датируется всего лишь 9 июня. Дайте мне ещё три дня!

Ещё одно колебание. Ещё одно оскорбление. Нужны нервы – и крепкое сердце – чтобы выдержать этого парня.

«Ну и что?» — закричал коп.

– Хорошо. Но не больше одного дня. Потом мировой судья…

«Спасибо», — сказал Свифт и уже уходил.

– И последнее.

- Да ?

– Завтра утром я провожу пресс-конференцию.

Полицейский возвращается по своим следам.

– Так делать нельзя. Это вызовет панику!

– У меня есть обязанность общаться.

– Ни в одном законе это не указано.

«Если я этого не сделаю, будут утечки, вы это знаете так же хорошо, как и я. Люди начнут говорить. Я должен контролировать распространяемую информацию, чтобы избежать распространения неполной или ошибочной информации».

Ладно. Прокурор — не помню его имени — на самом деле не такой уж идиот, каким кажется. Расследование уже давно стало секретом полишинеля, и лучший способ удержать стервятников от рытья — это дать им что-нибудь пожевать.

– В таком случае я хочу принять участие в конференции.

– Конечно. Но говорить буду я.

Кратковременный всплеск сочувствия угас. Этот чопорный придурок хочет играть в звезду, и это ему на руку.

Свифт приветствует его и быстро уходит. В коридоре он проходит мимо запыхавшегося Мезза.

– Это правда? У нас есть ещё один?

– Берегите улики. У нас есть след босой ноги. Попросите судью наложить на него заклинание.

– У нас пока нет пилки для пальцев ног.

– Очень смешно. Никогда не знаешь, может, из этого что-нибудь и выйдет.

Был ли убийца босиком?

Свифт не отвечает, сам потрясенный, а затем продолжает:

– Вам стоит поинтересоваться у ребят из Louis-Blanc о ходе расследования. Может быть, кто-то что-то видел.

Краем глаза он замечает их в конце коридора, между двумя тентов. Самые крутые копы Парижа. Но эти ребята – он знает, сам когда-то был одним из них – больше привыкли гоняться за наркоторговцами по лабиринтам улиц Барбеса или за сутенерами в сквотах Гутт-д’Ора, чем за голым психом с мачете. Мясник, который жжёт резину во рту своих жертв и режет им горло шипами. Проходите, ребята. Слишком сложно для вас…

Мезз поднимает нос, чтобы осмотреть окрестности.

– Что мы здесь делаем?

– Мы занялись этим вопросом.

– Нет, я имею в виду… в том здании-призраке. Здесь действительно лечили человека?

– Жертва была похожа на Федерико. Рак гея.

Мезз начинает нервно чесаться.

– Эта дрянь заразна?

- Очень.

– Даже… с мертвецом?

- Я не знаю.

Последнее, что им нужно, — это подхватить инфекцию. На мгновение охватывает паника, и в памяти всплывает образ Сегюра. Одного этого упоминания достаточно, чтобы успокоить его.

«Увидимся в доме номер 36», — заключила Свифт, спускаясь по лестнице.

Серия. Он предчувствовал это. Возможно, даже надеялся на это. Но теперь он думал о побочных эффектах расследования. Сотрудничество с другими отделами. Регулярное общение со СМИ… Какой бардак…

Он обжигает руку, схватившись за дверную ручку. Даже в этот час – шесть вечера – мир продолжает гореть.

Контакт. Первый. УСКОРИТЬСЯ.

«Закрой рот», — кричит он своей тени на пассажирском сиденье.

54.

Возвращаем себе контроль.

Мы успокаиваемся. Берём себя в руки. На авеню Парментье Свифт возносит хвалу солнцу. С помощью нескольких платанов солнцу удаётся спасти этот грязный район. Всё, что мы видим, — это мерцающие тени, серебристые отражения верхушек деревьев; мы забываем обо всём остальном: о переполненных мусорных баках, грязных и уродливых фасадах, о плохо одетых прохожих, несущих на своих спинах своё несчастье.

Дальше, за площадью Республики, на улице Тюрбиго, ещё лучше. Возможно, Свифт слишком чувствителен или слишком вульгарен, но летом, когда женщины