включаются мощные и сладостные инстинкты… Но не в доме моего первого если не союзника, то людей, с которыми я не воюю.

Поутру же грозной поступью мы втроем — полковник и его сын всё-таки остался дома — с двумя казаками, Петром и Василием, направились к скупщику краденого. Мой осведомитель прекрасно описал, где этот товарищ находится.

Чуть ли не с ноги распахнув дверь, мы вошли внутрь. Казаки тут же взяли под руки торговца у прилавка и оттащили его в подсобное помещение. Действовали они так лихо, что я несколько удивился: как же мне вчера удалось этих двоих одолеть? Ребятки-то тренированные…

— Господин купец, — участливо и вежливо обратился Петр к торговцу, — нынче же вы нам всё расскажете по порядку.

— Я не понимаю, о чём вы, господа! — пролепетал тот.

— Хлясь… — звонкая пощёчина чуть было не отправила плюгавого торговца в нокаут.

«А казачки-то ребята решительные», — отметил я про себя.

От автора:

Классическое попдание в магическое средневековье. Орки, эльфы, гномы. Развитие поселения от маленького баронства до великой империи людей. https://author.today/work/109215

Глава 20

15 сентября 1810 года, Ярославль.

Браво действовали казаки — словно не задумываясь о последствиях, будто сама судьба была на их стороне. Бить человека кулаком? Да отчего и нет, раз так хочется и для дела нужно? И… не могу сказать, что подобный подход мне претил.

Добро, очевидно должно быть с кулаками! А иначе доброта принимается за слабость.

— А ну, сказывай, сучье племя! — рявкнул Николай, и его голос прогремел в тесной лавке, как раскат грома. — Скупал скраденное? Скупал?

— Кому говорят⁈ — выкрикнул Пётр и, уже тише, дабы ненароком и вовсе не пришибить торговца, дал ему подзатыльник, однако ж, всё ещё увесистый. — У душегуба изымал за плату награбленное?

Торговец опешил. В его глазах мелькнуло не то чтобы непонимание, а самый настоящий когнитивный диссонанс: то, как мы вломились в его лавку, как он уже получил затрещины, никак не укладывалось в привычную картину мира торгаша, привыкшего к размеренной жизни. Может, он еще и вхож в уважаемые дома города, и швейцары да мажордомы перед ним расшаркиваются.

А тут вот так… по мордасам да за шкирку.

— Я найду управу на вас… — всё же попытался возразить он, но после очередной затрещины пыл торговца поугас.

Я тут же заметил, что один из помощников торговца сумел ускользнуть от нас и куда-то побежал. Он тенью вырвался через другой выход.

— Станичники, его люди в один миг народ сберут. Давайте кончать уже с этим, — бросил я буднично, словно речь шла о деле привычном и не стоящем особого внимания. — Помогал же душегуб краденое сбывать… На нож, да и делов…

Казаки не сразу поняли, что я просто вступил в игру, этим блефом давлю на торговца. Ведь как только нему придёт подмога, тогда вырвать признание станет куда труднее.

Он увидит своих и уверится: он прав и непогрешим.

— Да я готов сказать всё! С чего… почём… Я не знал, что то душегуб! Разве же я стал бы? — жалобным голосом, с нотками истерики, забормотал торговец.

Ещё когда мы только вошли в торговую лавку, я приметил в углу столик с письменными принадлежностями — гусиные перья, чернильница, стопка плотной бумаги. И это было то, что нужно.

— Пишите-ка, господин помощник душегуба, — указал я на столик. — Всё как на духу излагайте. Кто приносил в последнее время заведомо краденые вещи? Кто подозрения своим видом вызывал? Кто скрывался во тьме, лицо прятал? О ком знаете, что он тать, кто душегуб? Он грабил и убивал!

Последние слова я выкрикнул резко, громко — и для пущего эффекта ударил кулаком в стену. Торговец вздрогнул так, что, казалось, вот-вот потеряет сознание. Но не мог ничего сказать — только в отрицании крутил головой.

Ай-ай. Перестарался я.

Однако Петро и Никола пихнули его к столу, он упал на стул, будто кукла, схватился за перо и стал писать… Медленно, мучительно, размазывая чернила, как первоклассник. Между тем, пока он выводил одно предложение и переходил к другому, можно было бы не спеша выпить чаю, а то и вздремнуть.

— Да что ж за напасть. Или я и тут учительствовать должен? Говорите, я сам писать буду, — оборвал я его мучения, занимая место за столом.

Решительно отодвинул торговца, смял испорченный лист бумаги и небрежно бросил его в угол помещения. Перехватил перо и принялся записывать показания по рассказу торговца. Вроде бы как, должного быть уважаемым купцом Платоном Даниловичем Анисимовым.

— Значит, особых примет того человека, что приносил вам краденое, вы не знаете? Не хромал, не шепелявил, не высок был и не низок? Ну, и то бывает. А если на вас сегодня же, скажем, кирпич упадёт, или вот ножка у стула подломится, и вы пребольно головою об сапог ударитесь? Может, память вернётся? — говорил я, пристально глядя ему в глаза.

Казаки синхронно усмехнулись в свои пышные бороды.

Слушая меня, они, словно малые дети, с любопытством рассматривали различные вещички в лавке купца. Я бы и сам с удовольствием занялся этим — особенно зацепил взгляд большой серебряный крест-элкалпион, какие носили в Средние века. Хотелось повертеть его в руках, понять, насколько он ценен и откуда вообще здесь появился. Неплохой экспонат для коллекции в музей — и у какого-то Анисимов лежит.

— Да, да… раньше вернётся. В плаще он приходил, лицо прятал, повязывая лишь тряпку, — заговорил торговец, словно забыв, при каких обстоятельствах даёт эти показания. — Глаза помню… Яркие, голубые. Казалось, левый глаз косит. А ещё… От него нехорошо, господа, нечистотами воняло, когда последний раз приходил. Как есть, рвотой и ночными горшками…

— Ночными горшками? В сапогах пришёл или в лаптях? Из мещан был? Ряженый крестьянин? — продолжал я засыпать его вопросами.

Чем больше уточнял — в том числе и про повязанную правую руку, где, по словам купца, должен был быть укус, — тем яснее понимал… И вышел он, судя по всему, из самых низов, из тех, кто привык выживать любой ценой.

Но… может ли такое быть? Или я совсем ослеп?

Я спрашивал и спрашивал дальше, будто надеясь новыми деталями развалить то, что уже забрезжило в мыслях.

— Вот… А товар тот я не возил ни в Тверь, ни ещё куда. Почему, спрашиваете? Да оно и незачем. Секач почти всё сразу скупал.

— Это как же? — тут же вцепился в наводку я.

— Так ведь… Моя лавка и была тем местом, где, почитай,