Он согласился. Знал, что исполнит все, что от него потребуют, понимал, чем станет расплачиваться, но все равно согласился. И муторно теперь было на душе так, что хоть волком вой. Или нет у него больше души? Заложил? Обменял на другую, невинную душу?

– Хорошо, – прошуршало в голове. – Я тебя услышал, а теперь уходи.

И земля под ногами вспучилась, превращаясь в топкое болото, засасывая сначала по колено, потом по пояс, забиваясь в глаза и горло, не давая дышать. Убивая…

– …На живот его переверни! Вот так, вот так…

Набившаяся в горло грязь сделалась вдруг ледяной, рвалась наружу, и Игнатово нутро вслед за ней выворачивалось наизнанку.

– …Сколько он в воде пробыл?

– Триста…

– Что – триста?

– Не знаю, долго. Я тянул-тянул, а его будто не пускало что-то.

– Не пускало… Может, и не пускало. Эй, кунак, слышишь меня? Ты дыши, дыши, я тебе говорю!

А ледяная жижа из него все лилась и лилась, до тех пор, пока не вылилась вся, до последней капельки, и ему вдруг захотелось хлебнуть воздуха. До боли в истерзанных легких захотелось.

Вздохнул. Закашлялся и снова вздохнул.

– Вот и правильно. Давно бы так.

Цепкие руки перевернули его на спину, бесцеремонно ощупали немое тело.

– Ледяной, как сосулька. – А вот на-ка, выпей! – И к губам прижали что-то твердое, заставляя пить.

Этот обжигающий вкус он помнил. Как и руки. Как и голос.

– Спасибо, Тайбек, – прохрипел он и открыл глаза.

– Живой, – сказал Тайбек с мрачной удовлетворенностью. – А мастер Берг кричал, что помер. Так громко кричал, что Тайбек с берега услышал, прибежал.

Август сидел тут же, мокрый с головы до пят. Неужто лазил за ним в озеро? Вид у него был испуганный, и зубы отбивали чечетку.

– Ж-ж-живой! – повторил он за Тайбеком и икнул.

– Вот, для сугреву. – Тайбек сунул Бергу свою флягу.

Архитектор выпил все одним глотком и даже не поморщился, за что удостоился от татарина уважительного взгляда. Сам же он смотрел только на Игната.

– Ты утонул, – сказал, зажимая озябшие руки под мышками. – Камнем вниз ушел, а веревка все разматывалась и разматывалась, хорошо, я успел конец к камню привязать. – Он кивнул на обмотанный веревкой валун. – И начал считать, как ты и велел. А потом кричать и веревку тянуть, а она ни в какую. Испугался я, Игнат. Знал бы ты, как я испугался! Хорошо, что Тайбек мимо проходил…

– Мимо проходил? – Игнат бросил быстрый взгляд на татарина, тот пожал плечами.

– Мы с ним вместе стали тянуть, только все равно ничего не получалось. Тебя будто держал кто-то.

Держал… Желтоглазый на дне Нижнего мира удерживал его обещаниями. А потом отпустил.

– Когда мы тебя вытащили, ты как каменный был, неживой. – Август посмотрел на него с укоризной. Игнат его за это не винил. Во всем, что случилось и еще случится, виноват только он один.

– А зачем ты нырял? – спросил Тайбек, деловито сматывая мокрую веревку.

Игнат надел штаны, подошел к озеру. Со дна его, если в этом подземном озере вообще есть дно, что-то медленно поднималось. И он знал, что.

Водяной пузырь вздулся и лопнул, выпуская на поверхность серебряную змеиную чешую.

– Вот за этим, – сказал он, вылавливая одну чешуйку за другой, заворачивая их в рубашку.

– Что это? – спросил Август. Он тянул шею, но с места своего не вставал и подходить близко к озеру опасался.

А вот Тайбек не боялся, на гигантскую чешую смотрел с превеликим интересом. Видел ли он то же, что видел сам Игнат?

– Это чешуя, – сказал Игнат, не оборачиваясь. – С его шкуры чешуя. Только вам, мастер Берг, на нее смотреть не надо.

– Почему? – Любопытство в Августе медленно побеждало страх.

– Не знаю, но уверен, что для простого человека это опасно.

При этих словах Тайбек хмыкнул, многозначительно приподнял седые брови. Ему, тоже помеченному Полозовой кровью, бояться было нечего. Они оба это понимали.

– И зачем нам эта… чешуя? – спросил Август и покосился на Тайбека. Наверное, гадал, как следует относиться к татарину, который, оказавшись в такой необычной ситуации, не задавал никаких вопросов. Да и случайно ли он появился в пещере? Все это читалось во взгляде Августа.

– Я вам потом объясню, – пообещал Игнат, доставая последнюю, девятую чешуйку и завязывая рубаху узлом. – А теперь пойдемте, пока псы нас не хватились. Нам ведь еще и переодеться надо. – Он обернулся к Тайбеку, сказал: – Спасибо, снова вы меня спасли.

– Сочтемся, кунак. – Тайбек хитро сощурился. – Ты только дорогу мне не переходи, и все у нас будет хорошо.

Ничего у них не будет хорошо. Ни у него, ни у Тайбека. Обоих их отравила горькая месть. Вот только враг Игната далеко, а Тайбека близко. И не нужно быть гадалкой, чтобы понять, кто этот враг. А ведь давно уже мог убить, со своими-то умениями. Но не убил, значит, смерть готовит лютую. Но это его дело, не Игната. Значит, есть за что наказывать и расплаты ждать терпеливо, как награды.

– Придет время, – Тайбек смотрел ему прямо в глаза, – и я тебя кое о чем попрошу. Обещай, что не откажешь.

Он не стал спрашивать, о чем просит его Тайбек, просто молча кивнул в ответ.

* * *

В поезде разместились в двух соседних купе: Настя с Ксенией и Венечкой в одном, Виктор Андреевич с Трофимом и Теодором в другом. Хотя Тео не признавал ни границ, ни закрытых дверей, то и дело норовил из купе удрать. Сейчас, когда с Настей была Ксения, путешествовать, да и просто жить стало намного проще. Особенно днем. Ночью снова возвращались страхи, выползали из темных углов, окружали плотной стеной, не позволяли уснуть. Днем Настя бодрилась, убеждала себя, что всему научится и жить станет как любой нормальный человек. Вот и с тростью она управляется ловко, на стены и мебель почти уже не натыкается, научилась пусть не видеть, но чувствовать пространство, людей различала по звукам и запахам. Трофим пах самосадом, Ксения и Венечка – молоком, Тео, как и положено, собакой, а от Виктора пошел запах металла. Так пахли папины серебряные часы, хотя кому-то могло показаться, что все это глупости – и металл ничем не пахнет. Пахнет! Настя знала.

Ночь пришла привычно тяжелая и душная. Ксения с Венечкой давно уже уснули, и прокравшийся в их купе Тео тоже спал, тихо повизгивая во сне. А Насте, как обычно, не спалось. Из купе она вышла тихонько, на цыпочках, чтобы никого не разбудить. Захотелось выйти наружу, глотнуть свежего воздуха. Самое