Алекс Воронов успел. Он покинул виллу через пятнадцать минут после звонка Вайднера. Взял только рюкзак с ноутбуком, жесткими дисками, три паспорта на разные имена. Деньги хранились на счетах, к которым не имел доступа никто, кроме него. Он ехал на восток. Сначала в Австрию, потом в Венгрию, потом через Турцию в Россию. Длинный маршрут, много пересадок, но безопасный. Он знал эти дороги, поскольку уже пользовался ими раньше, когда уходил от ФСБ.

Теперь пришлось возвращаться. В самолёте из Будапешта он думал о том, что его ждет. За те годы, пока он жил в Европе, Россия изменилась. Новые люди, новые правила, новые игры. Его старые контакты — кто-то умер, кто-то сел, кто-то ушел на дно. Но хакер умен. Он может быть полезен, сможет найти свое новое место. Всегда находил.

Самолёт приземлился в Москве в три часа ночи. Алекс прошел паспортный контроль по документам, которые сам же сделал пять лет назад. Идеальная работа. Пограничник даже не моргнул.

На выходе его ждал мужчина в черном пальто.

— Алексей Воронов?

Алекс замер. Это имя знали только в России. Только те, от кого он бежал.

— Вы ошиблись, — сказал он. — Меня зовут…

— Мы знаем, как тебя зовут, — мужчина улыбнулся. — И знаем, откуда ты приехал. И знаем, что ты сделал за эти годы.

Из тени вышли еще двое. Алекс понял, что бежать некуда.

— Что вам нужно?

— Поговорить, — мужчина указал на черный автомобиль у тротуара. — Садись. У нас много вопросов.

Алекс сел в машину. Он был умным. Хакер был полезным. Но в России это не всегда спасает.

* * *

Допрос Евы длился семь часов. Ева сидела в маленькой комнате со столом, двумя стульями и темным зеркалом на всю стену. Кофе остыл три часа назад. Адвокат, которого ей наконец позволили вызвать, смотрел в бумаги и молчал. Он понимал то, что она еще отказывалась признать.

— «Меридиан Холдингс», — следователь положил на стол папку. — Ваша подпись на учредительных документах. Ваш счёт для приёма платежей. Ваши переводы в офшоры, — он открыл папку. — Хотите посмотреть?

Ева не ответила, смотрела на свои руки, на маникюр, который делала три дня назад в брюссельском салоне. Двести евро. Мелочь. Раньше она тратила такие суммы, не задумываясь. Раньше.

— Семья Эстерхази: четыре миллиона евро. Семья Монтелли: шесть миллионов. Семья Даварини: операция не завершена, но подготовительные транзакции на месте. Продолжать? — следователь перевернул страницу.

Она помнила лицо матери Эстерхази. Бледное, измученное, с красными глазами. Женщина подписывала документы, не читая. Лишь бы сын жил. Лишь бы всё закончилось. Ева тогда смотрела на нее и думала: «Слабая».

Теперь она сидела в допросной в халате и тапочках и понимала: «Это я».

— Я хочу сделку, — заявила Ева.

— Какую сделку?

— Я готова дать вам детальные показания, которые вам нужны. На всех. На Вайднера, на Воронова, на… — она запнулась. — На всех. Однако взамен хочу попасть в программу защиты свидетелей, получить новую личность.

Следователь посмотрел на нее почти с сочувствием.

— Мадам Кассель, у нас уже есть показания. Документы, которые мы получили, содержат всё. Имена, даты, схемы. Нам не нужны ваши признания.

Ева почувствовала, как что-то внутри нее ломается — медленно, как стекло, по которому идут трещины.

— Тогда что вам нужно?

— Справедливость.

Справедливость.

Слово ударило ее как пощечина. Она вспомнила, как произносила его сама — в Goldman Sachs, когда ее уволили за «несоответствие корпоративной культуре». Когда мужчины, будучи глупее ее, получали повышения. Когда система снова и снова показывала ей свое истинное лицо.

«Справедливости не существует, — думала она тогда. — Есть только сила, деньги, власть и те, кто их берет, и те, у кого берут».

Она решила стать той, кто берет. И вот результат. Следователь вышел, и дверь за ним закрылась с тяжёлым щелчком. Ева осталась одна с адвокатом. Он что-то говорил о стратегии защиты, о возможности апелляции, о смягчающих обстоятельствах. Она не слушала — думала о Форме.

Вайднер рассказывал им всем, кто работал на него, как это устроено.

Баланс. Цена. Расплата.

Люди просят. Форма дает. Потом собирает долг. Иногда сразу, иногда через поколения. Но всегда — собирает.

«Форма не прощает дисбаланса, — говорил Маркус. — Это не месть. Это механика. Как гравитация. Как энтропия».

Ева тогда слушала и думала, что это не про нее. Она не обращалась к Форме, не просила ничего, просто помогала другим за процент, как посредник, как инструмент. Но теперь, сидя в допросной, она начала понимать. Она брала деньги у людей, которые платили Форме. Деньги, пропитанные страхом, отчаянием, болью. Деньги, которые были частью сделки. Она думала, что стоит в стороне, что наблюдает за игрой, не участвуя. Но в игре с Формой нет зрителей.

Ночью в камере предварительного заключения она не могла уснуть. Койка была жесткой, одеяло — тонким. Где-то капала вода. Где-то то ли от боли, то ли от кошмаров кричала женщина. Ева лежала в темноте и считала. Одиннадцать операций. Сотни миллионов евро. Десятки семей. Имена всплывали одно за другим. Лица. Истории. Боль, которую она помогала создавать. Раньше это были просто клиенты. Цифры в таблицах. Средства для достижения цели. Теперь они стояли перед ней в темноте камеры и смотрели на нее.

«Ты взяла наши деньги, — говорили их глаза. — Деньги, которые мы заплатили в страхе за детей, за родителей, за себя. Ты взяла и думала, что это сойдет тебе с рук».

— Это бизнес, — прошептала Ева в темноту. — Просто бизнес.

— Форма не различает бизнес и личное, — ответила темнота. — Форма различает только баланс и дисбаланс.

Ева села на койке. Сердце бешено колотилось. Руки дрожали. Она не верила в мистику. Никогда не верила. Форма для нее была… инструментом, психологическим феноменом, способом заработать на чужих суевериях. Но сейчас, в три часа ночи, в камере предварительного заключения она чувствовала: что-то смотрит на нее, что-то древнее, безразличное, неумолимое. Что-то, что пришло за своим.

Утром ее снова повели на допрос. Повели по коридору мимо других камер. Повели мимо женщин, которые смотрели на нее с любопытством, презрением, безразличием. Ева шла и думала, что теперь она одна из них. В тюремной робе. С номером вместо имени.

«Баланс, — подумала она. — Форма восстанавливает баланс».

— Мне нужно в туалет, — сказала Ева.

Ее отвели. Маленькая кабинка. Зеркало над раковиной. Она посмотрела на свое отражение. Женщина в зеркале казалась незнакомой. Серое лицо. Круги под глазами. Спутанные волосы. Никакого макияжа, никакого лоска, никакой брони. Просто испуганный, сломленный и одинокий человек.

— Ты хотела победить систему, — сказала женщина в