стоял день. Я попробовал позвать кого-нибудь и обнаружил, что не могу: из горла вышел только сухой шелест. Оставалось лежать и ждать, пока тело вспомнит, как им пользоваться.

На это ушло, по моим прикидкам, около получаса. Наконец мне удалось приподняться на локте и произнести вслух что-то членораздельное. Дверь открылась почти сразу: молоденькая служанка, дежурившая, видимо, прямо в коридоре, заглянула, ахнула, и каблучки ее тут же простучали прочь по коридору. А через пару минут в комнату вошел Гельс.

Выглядел он невыспавшимся. Над ухом, там, где вчера была его ладонь, темнел наливающийся кровоподтек. Он придвинул к кровати стул и налил мне воды из графина на тумбочке.

— Пейте. И не тратьте силы на вопросы, я расскажу все сам.

Я выпил полстакана, и это оказалось отдельной работой.

— Когда я вернулся с целителем, вы все трое лежали без сознания, рядом, друг подле друга. Мы перенесли вас наверх, в дом, и с тех пор при каждом из вас дежурят. Сейчас утро, вы проспали остаток ночи. Очнулись первым.

Он подлил мне воды.

— Госпожа Ася вне опасности. Целитель говорит, у нее глубокое истощение, и только. Она должна очнуться в ближайшее время. А вот Семен… — Гельс помолчал. — С ним тяжело. Жар не сбивается ничем, целитель пробовал все, что знает. И в теле у него, по его словам, продолжает буйствовать мана. Лечить его магией целитель не может вовсе: его собственная мана просто не проходит внутрь, её словно отбрасывает. А как лечить такое лекарствами, не знает ни он, ни кто-либо еще. Он честно сказал мне, что с подобным не сталкивался ни разу за тридцать лет практики.

Я слушал и держал стакан двумя руками, потому что в одной он у меня ходил ходуном.

— Единственное, что могу сказать в утешение: состояние его стабильно. Хуже за ночь не стало. Целитель остался в доме, я оплатил ему проживание на столько дней, на сколько потребуется, и распорядился посылать за любым врачом, которого он назовет.

— Спасибо вам, — выговорил я. Голос уже слушался, хоть и сипло.

Гельс отмахнулся, коротко, почти сердито.

— Оставьте. Ваш Семен вчера, судя по всему, спас мне жизнь. Я и понять ничего не успел, а уже лежал на ступенях выше вспышки. Без него я не успел бы сделать и шага. Уход за ним, это меньшее, что я могу. Отдыхайте, господин Воронов. Понадобится что-нибудь, у двери дежурят.

Он вернул стул на место и вышел, притворив дверь без стука.

Часы лежали на тумбочке, рядом с графином. Снял их с меня, видимо, кто-то из прислуги, когда раздевал. Я дотянулся, взял их в ладонь, и серебро тут же потеплело.

[Милый! Наконец-то. Как ты?]

«Живой. Разбитый, но живой. Ася скоро очнется, целитель говорит, ей ничего не грозит. А вот Семе плохо, Лад. Жар не сбить, мана в нем так и буйствует, и целитель бессилен».

[Милый, я думала всю ночь. Прости, но я тоже не знаю, как это лечить. Про святилище я знаю только описание со слова Сергея Михайловича, более подробное содержимое его книги уже выветрилось из моей головы.]

«Значит, будем искать. Дай мне пару часов, приду в себя и начнем думать».

Пару часов я честно пролежал, заставив себя съесть принесенный служанкой бульон с хлебом. Тело отходило медленно: к полудню я уже сидел, к часу встал и оделся. Спина, отбитая о ступени, ныла, но терпимо.

Первым делом я пошел к Асе.

Дверь в ее комнату была приоткрыта, и еще из коридора я услышал голоса.

— … лежать вам велено, барышня. Целитель сказал: покой.

— Я только посмотрю на него и вернусь, — отвечала она.

— Вот очнетесь как следует, тогда и посмотрите.

Я вошел. Ася полусидела в подушках, бледная до серости, с обмотанными бинтом ладонями, и препиралась с немолодой сиделкой, которая стояла между кроватью и дверью и явно не собиралась сходить с места. Увидев меня, Ася подалась вперед.

— Петр! Ты был у него?

— Иду к нему сейчас. Говорят, он стабилен. — Я кивнул сиделке: — Оставьте нас ненадолго. Обещаю, с кровати она не встанет.

Сиделка смерила нас обоих взглядом и вышла. Я сел на ее стул.

— Рассказывай. Что было после того, как я отключился?

— Почти ничего. — Ася опустила глаза на свои перебинтованные ладони. — Без тебя я продержалась совсем недолго. Ты забирал на себя больше половины потока, а когда упал, все это пошло через меня одну. Я успела только зажать выпуск, чтобы не убило нас обоих отдачей, и потом просто выдохлась. Дальше не помню.

— Сколько ты успела снять?

— Мало. — Она подняла на меня глаза. — Но достаточно, чтобы его не убило на месте. Но ты понимаешь, почему он вообще еще жив? — она усмехнулась через подступающие слезы. — Не из-за ритуала. Ритуал только снял самый верх. Он жив, потому что он Сема. В нем силы на троих, тело у него такое, что любая зараза от него отскакивает. Будь на его месте любой другой человек, обычный, его сожгло бы еще раньше, чем я взялась бы за кинжалы.

Я помолчал, укладывая это в голове.

— Послушай меня. Лежи. Не спорь с сиделкой и набирайся сил. Повторить ритуал ты сейчас все равно не сможешь, а Сема стабилен. Понадобишься, я приду за тобой первой.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом откинулась в подушки.

— Хорошо. Но к вечеру я до него дойду. Хоть как, но дойду.

К Семе меня проводила служанка. Его уложили в угловой комнате, просторной и прохладной, с двумя раскрытыми окнами. У кровати сидел целитель, сухой человек в очках, и при моем появлении поднялся, освобождая место.

— Жар держится на одной отметке, — сказал он вполголоса. — Не спадает, но и не растет. Я меряю каждый час.

— Спасибо. Побудьте рядом, я недолго.

Сема метался. Не сильно, у него не хватало сил даже на это: голова ходила по подушке из стороны в сторону, губы шевелились без звука. Рубаха на его груди промокла насквозь.

А под кожей, по рукам и по открытой шее, ходили сполохи. Зеленые и алые, они проступали изнутри пятнами и гасли, чтобы через мгновение проступить в другом месте, у виска или на тыльной стороне ладони. Смотреть на это было жутко, но отвести взгляд было трудно.

Я положил ладонь ему на запястье