Котов описал визитера, мне сразу пришла мысль о ряженом, — принялся объяснять Дмитрий Николаевич, отпивая бодрящий, но нестерпимо горячий чай. — Уж больно гротескный персонаж. Борода, черкеска, шапка, нарочито громкая речь с характерным акцентом. Очевидный спектакль, разыгранный для того, чтобы не быть узнанным. А кого из посетителей Балыбы могли узнать, если люди в палате собрались случайные и незнакомые с ним? Вариант только один: этот человек уже приходил к Балыбе до этого. Таковых имелось только трое: мнимая сестра, Строкина и Янсонс. Поскольку голос у «горца» был мужской, в его роли мог выступать только Янсонс.

Горбылев коротко кивнул и сухо произнес:

— Распоряжусь искать не только человека с приметами Янсонса, но и джигита в папахе… А как вы, Дмитрий Николаевич, остальные события объясните? Убийства собесовцев и врачей, зарезанный филер, сбежавший адвокат, Хранители эти чертовы, взломанный сейф в Зубалове, клад народовольцев в Историческом музее — как это все между собой связано?

Руднев развел руками.

— Понятия не имею! Предполагаю только, что похищение венца Барбароссы — это часть какой-то глобальной аферы, связанной с овеянными мистическим флером сокровищами.

— Так давайте арестуем всех! — решительно предложил Трепалов. — Певичку, помощника адвоката, Фогта, сынка его с друзьями, этого… с дурацкими усами и перстнем, музейных работников! Допросим их как следует, очные ставки и прочее! Глядишь, и прояснится!

— Прояснится, может, и прояснится, — поморщился Руднев, — да только этакой кавалерийской атакой мы главаря спугнем и он вместе с короной растворится.

— А откуда вам знать, что он уже не где-нибудь в Нью-Йорке? — не желал сдаваться Александр Максимович.

— До Нью-Йорка бы не успел, — практично заметил Руднев. — Как Русское Восточно-Азиатское пароходство упразднили, прямых линий не стало.

Горбылев звякнул карандашом по подстаканнику, призывая спорщиков к молчанию.

— Дмитрий Николаевич, так что вы предлагаете? — задал он вопрос таким тоном, что стало ясно: бремя принятия решения начальник особо секретного отдела целиком и полностью возлагает на Руднева.

— Я предлагаю думать и искать связи, а для этого нужно, во-первых, доверительно переговорить со всеми, кто попал в поле нашего зрения, а во-вторых, выяснить всю подноготную Балыбы и Янсонса. Перетрясти их биографию, составить максимально подробный список людей, когда-либо с ними пересекавшихся, особенно тех, кто мог относиться к уголовной среде.

— Можно установить, с кем Балыба в одно время мыкался в тюрьме или на каторге? — вставил вопрос Трепалов.

— Почему вы решили, что он там бывал? — удивился Горбылев. — Я про это ничего не знаю.

— У него регалка на руке, но не флотская, — пояснил пролетарский сыщик.

— Я посмотрю в его личном деле, — пообещал Александр Федорович.

— Лучше, если мы сами посмотрим, — требовательно произнес Руднев.

Начальник особо секретного отдела насупился, и взгляд его потяжелел.

— Личные дела сотрудников ВЧК по понятным вам, Дмитрий Николаевич, причинам засекречены, — отчеканил он. — Если не ошибаюсь, до революции такой же порядок имел место в отношении личных дел сотрудников полиции, жандармерии и охранного отделения. Обещаю, что посмотрю дела этих двоих и отвечу на все ваши вопросы.

Руднев неопределенно пожал плечами.

— Склонен считать, что ваш жест означает понимание, — сухо прокомментировал реакцию старорежимного сыщика Горбылев и, сменив тон на деловой, вернул разговор в прежнее русло. — Изложенная вами, Дмитрий Николаевич, тактика мне ясна. С чего конкретно собираетесь начать?

— С мадмуазель Жемчуговой, — ответил Руднев. — У нее как раз сейчас должно начаться выступление.

Глава 16

Горбылев хотел выделить для Руднева с Белецким служебное авто, но Дмитрий Николаевич отказался, аргументируя тем, что появление чекистского транспортного средства возле кабака распугает всю почтенную публику, а заодно и персонал. Подлинная же причина состояла в том, что Дмитрию Николаевичу не хотелось иметь за собой пригляд, а в том, что шоферу будет вменена и эта функция, он нимало не сомневался.

Доехав до перекрестка Смоленской улицы с Плющихой, друзья отпустили извозчика, сунув ему в лапищу рублевую пятаковку[80] из выданных им под отчет ста рублей. Лихач начал ныть, что-де, коли господа такие щедрые, так уж лучше николаевским серебром, но под суровым взглядом Белецкого притязания свои унял и укатил.

— Нам, Дмитрий Николаевич, лучше зайти через ту дверь, что с проулка, — заметил Белецкий, указывая на темный прогал между домами.

Руднев, в этот момент шагнувший на крыльцо со скудно подсвеченной вывеской: «„Калинка“. Ресторан Люкс», недоуменно посмотрел на друга и еще недоуменнее — на подозрительное ущелье, из которого тянуло помоями и отхожим местом.

— А почему бы нам не войти с парадных дверей, как всем нормальным людям? — поинтересовался он.

— В этом заведении нормальных людей не допускают в зал для избранной публики, а судя по тому, что наша дива присутствовала при задержании самого Кольки Жука, выступает она именно там.

С тоской взглянув на свои начищенные туфли, Руднев последовал за направившимся в проулок другом.

— Белецкий, меня поражает твоя осведомленность о столь злачном месте, — проворчал он. — Откуда тебе известно, как в него заходить, чтобы оказаться среди здешнего бомонда? Ты что, посещаешь это заведение?

— Посещал, — невозмутимо ответил Белецкий. — Правда, давно. Еще при старом режиме.

— Так этот кабак и тогда дурной славой пользовался!

— Еще какой дурной! В частности, на его заднем дворе устраивались кулачные бои. Ставки там были одни из самых крупных в Москве.

— Белецкий! — Руднев только руками всплеснул.

Увлечение друга всевозможными боевыми искусствами Дмитрий Николаевич принимал как некое чудачество, иметь которое простительно всякому человеку, даже такому идеальному, как Белецкий. Однако Руднева всегда беспокоил прагматичный и лишенный предрассудков подход Белецкого к выбору наставников, в числе которых иной раз оказывались личности крайне сомнительные, имевшие сложные отношения с законом. Когда же Дмитрий Николаевич узнал, что Белецкий не просто берет уроки, но и участвует в подпольных поединках, он и вовсе вознегодовал. Белецкий же лишь пожимал плечами и говорил, что иначе ему придется оттачивать мастерство на самом Дмитрии Николаевиче, и он не может поручиться, что это не закончится для Руднева сотрясением мозга и ломаными костями.

Дверь в привилегированную часть «Калинки» оказалась еще менее презентабельной, чем можно было ожидать, и, не укажи на нее Белецкий, Руднев бы принял эту невзрачную лазейку за ход в подвал. Впрочем, так оно и было: помещение для особых гостей действительно располагалось в подвале под основным залом. Такая дислокация, по всей видимости, объяснялась стремлением избранной публики к приватности, которую не должны нарушать пошлые инциденты с проникновением блюстителей порядка через окна. На тот же случай, если неугомонные легавые все-таки осмелились бы сунуться в эту крысиную нору, из нее наверняка можно было выбраться на соседние улицы подземными ходами.

На затейливый,