это вор?! Да это же дитя! Как можно, ребёнка-то! – Светлану трясло от эмоций.

– Ты меня не учи, – огрызнулся мужик, и, хлопнув дверью, скрылся.

Действовать нужно было быстро. Не произнеся ни слова, Светлана подхватила ребёнка на руки, практически побежала, прижимая его к груди.

– Господи, да как же так-то…

Мы очень быстро добежали до постоялого двора. Светлана с ребёнком на руках скрылась в дверях нашей каморки. Меня же ноги сами понесли в сторону кухни. Там я и нашла хозяйку, дородную женщину с усталыми глазами.

– Горячей воды! Много, – выдохнула я, не здороваясь. Пожалуйста... Сердце колотилось в груди, норовясь выпрыгнуть. Я судорожно втягивала в лёгкие воздух, пытаясь отдышаться.

– И чистых полотенец. И… сбор успокоительный, если есть. Мы ребёнка подобрали, избитого, помочь нужно.

Хозяйка смерила меня быстрым оценивающим взглядом. Не спросила ни про деньги, ни про причины. Просто кивнула.

– Горячую воду и ушат сейчас мужики принесут. Настой травяной сейчас заварю. На вот, варево сладкое, с мёдом налью.

Через пять минут я входила в нашу тесную каморку с кувшином, деревянной чашкой и душистым отваром. Следом за мной пришли мужики с ведрами и ушатом. Хозяйка принесла чистых полотенец и длинную детскую рубаху. Я, от всей души поблагодарив, закрыла за ними дверь на засов.

На лавке, на постеленной холстине, лежало то, что даже назвать телом было страшно. Это был скелет, обтянутый синеватой кожей. Светлана, со слезами, катившимися по щекам пыталась снять с него остатки разорванной одежды. Перед глазами от ужаса все плыло. Всё тело ребёнка было покрыто синяками – лиловые, жёлтые, багровые. Было видно, что ребёнка били часто.

Когда мы, наконец, сняли лохмотья, нас обоих передернуло от увиденного. Худоба была запредельной. Каждое ребрышко, каждый позвонок торчал, словно находился прямо под кожей. И в этом хрупком, искалеченном теле мы увидели то, чего раньше в темноте не разглядели. Это была девочка. Совсем маленькая. Лет семи, не больше.

В этот момент она застонала. Её веки дрогнули, открыв огромные, тёмные, совершенно дикие глаза. И в них читался чистый, животный ужас.

Она зашипела, как раздавленный котёнок, и попыталась отползти, забиться в угол лавки. Её тело трясло крупной дрожью, страх не отпускал её.

– Не трожь! Отдай! Не буду, я больше не буду! – хриплый шёпот вырвался из её пересохшего горла.

Она ощерила свои маленькие, острые зубки, пытаясь укусить руку Светланы.

– Тише, маленькая, тише… – голос Светланы срывался на полушепот. Она стояла на коленях перед девочкой, стараясь быть с ней на одном уровне.

– Всё будет хорошо. Никто тебя не тронет, всё хорошо, шептала она, успокаивая.

– Вот, маленькая, попей, – Светлана протянула ей чашку медового варева.

Девочка, увидев чашку, вдруг замерла, перестав вырываться, и осторожно взяла её в руки и сделала маленький глоток, но тут её рука дрогнула.

– Сестра… – выдохнула девочка, распахнув ещё шире и так огромные глаза, и эти слова были полны такого ужаса, что у меня кровь застыла.

– Моя сестра… одна. Я её спрятала…

Мы со Светой переглянулись. Я опустилась на колени перед лавкой, стараясь сделать лицо мягким, а голос – ровным, хотя внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок.

– Как тебя звать, милая? Она смотрела на меня и молчала. Потом губы, потрескавшиеся и в кровоподтёках, шевельнулись. – Майя… – А сестричку? – Лида. Она… маленькая совсем. Мама… мама нашу новую сестричку рожать пошла… да не вернулась. А тётя Настасья… нас выгнала. Сказала, своих ртов много. Мы… в старой бане, за сгоревшей избой…

Она говорила отрывисто и скупо, словно экономила слова, которые нельзя тратить зря. И в этой детской, обрывочной исповеди была вся бездна трагедии. Не чудища из сказок, а простая, бытовая жестокость – смерть в родах, родственница, вышвыривающая сирот на улицу, голод, холод, старая баня вместо дома.

– А где находится эта баня, Майя? – спросила я, тихонько поднимаясь с пола.

– За сгоревшей… у оврага… Я ей… я ей хлеба кусок утром добыла… – голос её сорвался. Она попыталась приподняться на локте, и лицо исказилось от боли.

– Меня… меня поймали… я не украла, я ложкой зачерпнула… мне для Лидки… для Лидки…

Она разрыдалась. Это были тихие, страшные, беззвучные судороги всего её крошечного, измученного тела. Словно плакала не она, а её израненная душа.

Светлана подошла к ней и легонечко обняла, приговаривая, – поплачь, поплачь, да и успокаивайся. Теперь всё будет хорошо. А теперь ещё разок объясни, как добраться до бани от того места, где мы тебя нашли. Сможешь?

Майя, судорожно всхлипывая, стала объяснять, постепенно успокаиваясь.

Разобравшись,