того, располагал, по всей видимости, тайными источниками, питавшими его всё новыми данными.

Корсетти же трудился месяцами, а то и годами — перелистывал архивные дела, вчитывался в пожелтевшую переписку, собирал по крупицам всё, что казалось значимым.

Итог оказался устрашающим: свыше ста случаев, по каждому из которых следовало начать расследование.

Профильная пресса набросилась на Конгрегацию с присущей ей жадностью. Передовицы кричали о новой инквизиции, а карикатуристы изощрялись в изображении кардинала де Риммера — его несли в носилках по морю распятых священников, и торжество на нарисованном лице выглядело особенно отвратительно.

Он, однако, не позволял этому сбить себя с пути. Корсетти невольно вспоминал, с каким неистовством прежний кардинал охотился на коммунистов десять лет назад — превратив эту охоту в смысл и цель всего своего существования.

Де Риммер на мгновение приподнял руки и вновь опустил их на стол.

— Благодарю вас за доклады. По всей видимости, нам удалось выявить большую часть активных реформаторов.

— Чего я никак не могу понять, Ваше преподобие…

Кардинал приподнял бровь и остановил взгляд на Корсетти.

— Что вы имеете в виду, монсеньор?

Повисла пауза — несколько секунд, в которые Корсетти словно взвешивал каждое слово, прежде чем произнести его вслух.

— Я рад, что нам удалось в сравнительно короткий срок выйти на тех, кого я бы назвал «кукловодами». Но именно это меня и не даёт покоя. Какой реформатор — какой революционер — решится на открытое противостояние в тот момент, когда его сторонники ещё совершенно не сплочены? Если они и впрямь рассчитывали на какой-то результат, почему эти по большей части весьма молодые люди не действовали сначала исподволь, не объединились прежде, чем с кафедры громогласно провозглашать свои идеи? Почему не попытались переманить на свою сторону влиятельных людей в церкви? Ведь им должно было быть совершенно очевидно: мы заметим их немедленно — и немедленно ответим. Кто эти люди? Какова была их цель — или она вообще была?

— Их целью было расколоть единство самой церкви.

Это произнёс немец.

— Я не думаю, что перед нами заранее спланированный «революционный» умысел, — продолжил он. — Скорее — и это ощущение возникло у меня ещё при первых контактах с некоторыми из этих людей — перед нами тот самый снежный ком, который несколько человек бросили с горы, а он затем, вероятно к изумлению самих же зачинщиков, обратился в лавину. Нет, монсеньор, я не думаю, что нам стоит слишком долго задерживаться на этом вопросе. Это была случайность.

— Совершенно с вами согласен, — поддержал кардинал нового члена Конгрегации.

Тревога в Корсетти не унималась — и всё же он в конце концов кивнул.

— Допускаю, что вы правы. Быть может, меня сбила с толку та пугающая убеждённость, с которой все эти люди высказывали и отстаивали свои взгляды на католическую церковь. Я ожидал, что хотя бы некоторые из них одумаются и вернутся на правильный путь.

— Как бы то ни было, будем надеяться, что отныне наступит спокойствие.

Кардинал де Риммер кивнул, поднялся и покинул комнату — тихо, почти бесшумно, словно тень.

Корсетти складывал бумаги, и мысли его двигались в том же направлении: да, он тоже на это надеется. Но от одного ощущения никак не удавалось отделаться — это спокойствие может оказаться обманчивым.

 

Глава 41.

19 марта 1971 года — Кимберли.

 

— Я доволен.

Трое мужчин смотрели из кресел на Фридриха фон Кайпена. Тот стоял перед ними — руки сцеплены за спиной, спина прямая, — как сержант, вышедший перед строем роты.

— Позвольте мне подвести итог.

Голос его звучал ровно, почти торжественно.

— Симонитское братство несколько месяцев назад оказалось под угрозой — впервые и, я убеждён, в последний раз. Причин тому несколько. Мне с самого начала было ясно: рано или поздно Ватикан обратит на нас взор. Когда именно это произойдёт — предвидеть было невозможно, ибо последствия целенаправленной агитации наших священников внутри церкви не поддаются расчёту. Стремительная эскалация — лучшее тому подтверждение: наши аргументы находят отклик у молодых служителей церкви.

Он сделал короткую паузу, давая сказанному осесть в умах слушателей.

— Это была генеральная репетиция. Если бы мы уже сейчас управляли курией по своей воле, наши идеи разошлись бы по всему миру со скоростью огня. Невзирая на жёсткие действия курии — и особенно Конгрегации по делам веры — молодые священники запомнят нашу идеологию. По последним данным, которыми я располагаю, почти полтора ста духовных лиц были отстранены от служения или временно выведены за штат. Однако среди них лишь восемнадцать симонитов. Все прочие — обычные молодые священники, которые попросту увидели знаки времени.

Фридрих чуть повернулся, обводя взглядом лица слушателей.

— То, что эти люди сразу вступили в открытую конфронтацию, не входило в мои планы. Но я с самого начала наблюдал за происходящим с интересом и сознательно не вмешивался. Как показали события — это было абсолютно верным решением. Конгрегация по делам веры провела свой крестовый поход и может отчитаться об успехах. Если наши люди теперь немного поумерят пыл, в Риме станут самодовольно потирать руки, убеждённые, что смутьяны усмирены и в церкви восстановлен порядок.

Голос его стал тише — но не мягче.

— Именно этого я и добивался. Теперь я знаю точно: когда придёт час, мы победим.

Несколько секунд длилась тишина. Затем бывший штаб-сержант Дитмар Кремер подал голос:

— А что с нашими восемнадцатью?

Фридрих усмехнулся — коротко, одним уголком рта.

— Господин штаб-сержант. Всегда думает о своих людях прежде всего. Похвально. О них позаботятся. Они внесли свой вклад в великое дело, и братство отправляет их на заслуженный отдых. Их устроят на предприятиях, принадлежащих членам братства. В день X они будут призваны снова — и вернутся на службу уже обновлённой католической церкви. Если больше вопросов нет — можете возвращаться к своим задачам.

Мужчины поднялись. Кремер и Шоллер вышли. Ханс подождал, пока шаги в коридоре не растворились в тишине, и плотно притворил дверь.

Он обернулся. Фридрих уже сидел за столом.

— Могу я задать неудобный вопрос?

Фридрих окинул его быстрым, цепким взглядом — взглядом человека, умеющего читать чужие мысли прежде, чем те облекутся в слова.

— Да. Но не обещаю, что отвечу.

— Что с Денгельманом?

Едва заметное подёргивание прошло по лицу Фридриха — такое мимолётное, что посторонний не уловил бы его вовсе. Ханс уловил — и внутренне сжался, ожидая вспышки.

Но Фридрих ответил