– Кто из вас специалист по фото?

Теперь кивнул я. Что-что, а это мы умеем.

– Вы будете работать по заданиям нашего ателье. Соглашение подпишем завтра. Теперь вы… – Она повернулась к Мартину и невольно залюбовалась им: привлекателен был, собака. – Мне говорили… – продолжала она, – что вы могли бы управлять грузовиком.

– На чурках? – усмехнулся Мартин. – Не пробовал. Но думаю, справлюсь.

– А вот как быть с вами – не знаю, – заключила она, обращаясь к Тольке. – Пока ничего не подыскали.

– Разве у вас нет института прогнозов?

Она явно не поняла вопроса.

– Прогнозов погоды, – пояснил Толька.

– А что такое «прогнозов»?

– Предсказаний.

– У нас предсказывают погоду только ревматики, – улыбнулась Маго и вдруг увидела на столе мой надкушенный пластмассовый банан. – Неужели пробовали? – спросила она сквозь смех.

– Попробуешь, если со вчерашнего вечера ничего не ел.

Она засуетилась.

– Есть вчерашние сэндвичи с сыром и немного бренди. Не возражаете?

Мы не возражали, набросившись на сэндвичи, как голодные коты. Благодушие возвращалось вместе со съеденным сыром. А Толька, проглотив свою порцию, даже забренчал на гитаре.

Он запел свою песенку о всадниках ниоткуда, одно время самую популярную на Земле. Он пел ее по-французски, придыхая и грассируя. Я вспомнил Париж и ахнул: Толька никогда не пел ее так, а ведь это был шлягер!

Маго не могла понять смысла, но свое восхищение выразила по-своему: обняла и поцеловала смущенного Тольку.

– Есть профессия, – сказала она решительно, – и никаких споров! Вы – шансонье.

Глава 14

Золотой галун

В открытое окно отеля, выходящее на узкую темную улочку, почти не заглядывает солнце. Только рано поутру. Но я обычно просыпаюсь позже и вижу в окно облысевший каштан и кирпичную стену. Света не больше, чем в колодце. В плюшевых портьерах гнездится пыль. Как все знакомо здесь, вплоть до памятных канделябров на камине с толстыми свечками! Такие же свечи в люстре над столом. По вечерам их зажигает специальный служитель. Он же тушит их в полночь, наступающую по-здешнему в девять часов. Есть и еще отличие от земного «Омона» – на стенах нет картин. Их заменяют фотографии Города и огромная афиша с портретом Тольки и анонсом: «Олимпия. Ежевечерне – Толли Толь».

Сам Толли Толь уже встал, хотя до завтрака еще полтора часа, а завтракаем мы, как и у Стила, в шесть утра, спешить нам обоим некуда. Он тихо бренчит на гитаре, подбирая мелодию к французским словам. Говорит по-французски плохо, но произношение у него превосходное, и поет с чувством. Только что именно – разобрать не могу: бурчит вполголоса себе под нос.

Всплывает в памяти знакомая картина: именно так родилась песня о «всадниках», когда я дремал под его бренчание.

Я лениво потянулся на скрипучем диване и спросил, не открывая глаз:

– Новая песня?

– Не знаю. Может быть.

Я открыл один глаз.

– Почему такая неопределенность?

– Потому что эти стихи еще не стали песней.

– Твои?

– Нет, Маго.

Я знал, что Маго помогает Тольке сочинять песни, но свои стихи никому не показывает. И вдруг – такое доверие. Почему не мне? Мы с ней чаще видимся и как будто дружим.

– Что-нибудь в духе Элюара? – спросил я обиженно. – Кажется, девочка заболела сюрреализмом, понятия о нем не имея.

– Жалкая, ничтожная личность! – бросил мне Толька и прочел стихи по-французски с той же яростью, с какой они были написаны, и тут же продолжил без паузы: – Ведь это же тоска по слову. Ведь они с самого гнусного их Начала как слепые глухари. Знают слова и не знают смысла. Ощупью доискиваются, а иногда и совсем не доискиваются. Я начинаю ненавидеть облака за то, что они у людей отняли так много. – Он помолчал и прибавил: – Я даже по-русски их перевел. Прочти. – И смущенно протянул мне листок с переводом.

Я прочел перевод и задумался. А ведь был у нас с Маго такой разговор об утраченной семантике языка. «Почему арка Триумфальная, Ано? Откуда триумф?.. Почему гитара гавайская?.. Почему телефон – это телефон, а не звукопровод?.. Почему ипподром – это ипподром, а не скаковое поле?.. Почему химический комбинат Мартина называется „Сириус“? Что это, имя собственное или нарицательное? И что оно означает?.. Почему мысль выражается в словах, порой совсем непонятных?.. Почему в слове всегда какая-то тайна? Почему, Ано?»

Я молчал: мы подходили к запретной теме – блокаде памяти, – и, подобно Тольке, начинал ненавидеть облака за то, что они отняли у людей так много. Эту яростную тоску Толька не сумел передать с такой же силой, но отдельные строфы прозвучали верно. Я еще раз прочел про себя:

Где-то ощупью бродит опыт… как в бессоннице и в игре…

Кто откроет тайные тропы… где встречаются мысль и речь?..

Кто откроет, чем Город город… и что облачно в облаках…

Как назвали Горами горы… и как стала Рекой река?

Пропустив несколько строф, я еще и еще раз прочитал последние:

В этой млечности мглы и света… в этой поступи дум и лет…

следопыты с чутьем поэта… ищут слово, как взятый след…

Слово чистое и нагое… слово – пламень и слово – лед…

то, что выстрелит и нагонит… обессмертит или убьет!

Толька опять забренчал, ища мелодию, а я думал о Маго. Какая неутомимая ярость клокотала в душе этой хрупкой, некрасивой, но обаятельной женщины! О многом она говорила с сердцем, со страстью, с высоким, почти исступленным гневом: «Почему мы так медлим, Ано? Почему все только подготовка, подготовка и подготовка? Собираемся, читаем, заучиваем. Кто написал эти книжки, не знаю. Кто пересказал их нам, сохранив их в памяти, не могу сказать – у нас это не принято. Без имен. Но я уже усвоила: классовая борьба, прибавочная стоимость, идеализм и материализм. Все это слова, Ано, а я хочу действия. Почему не отнять у полицейского пистолет? Что дальше? Стрелять. Нет, нет, не читайте мне лекций о бессмысленности террористических актов. Все знаю. А если убить главного? Хотя бы Фронталя. Не знаете? Тот, кто подписывает приказы от имени Главного полицейского управления». Голос Маго снижался до хрипа, она уже не слышала