смеси времен и транспортной техники. Истошный вопль Джемса заставил кучера придержать лошадей – громадина дрогнула и остановилась. Интересно, что в Москве или Париже мы не назвали бы ее громадиной: любой городской автобус воспринимаешь повсюду как норму уличного движения. Но здесь, в лошадиной упряжке с двумя гигантскими оглоблями, он показался нам чудовищных размеров каретой. Но делиться впечатлениями было некогда: мы втащили рюкзаки в открытую без пневматики дверь, кондуктор-негр оторвал нам розовые талончики и равнодушно отвернулся к окну. Больше никто не взглянул на нас; бич свистнул, и лесная прогалина за окном потянулась назад.

И внутри омнибус, насколько позволяли разглядеть две оплывшие свечи в закопченных стеклянных фонарях в голове и хвосте салона, выглядел даже не двоюродным братом, а прадедом наших московских автобусов. Только пассажиры были похожи: бородатые парни в джинсах и шортах, девчата с короткой стрижкой, полуобнявшиеся парочки. Впереди кто-то бренчал на гитаре, доносился знакомый мотив французской песенки, что-то вроде «миронтотон-тон, миронтэн»; кто-то смеялся, кто-то спал.

Я тоже попытался заснуть, измученный долгим и трудным походом, но каждый раз просыпался, когда вагон жестоко встряхивало на средневековых ухабах. И каждый раз в открытое окно доносился свист бича, мерный стук копыт и тяжелое конское дыхание, а сверху мигала мне незнакомая россыпь звезд, посреди которой чуточку ярче мерцал двойной звездный гриф, расширяющийся книзу восьмеркой – профилем большой концертной гитары. На ней, вероятно, играл какой-нибудь здешний космический великан.

Так завершилась прелюдия к фильму, какой мне никогда не удастся заснять.

Часть вторая

Город первого века

Глава 13

«Фото фляш»

Я проснулся от очередной встряски. Омнибус стоял. Обе свечи погасли, но в окно струился неяркий желтый свет невидимого светильника. Я выглянул в окно, высунувшись чуть ли не до пояса. Светильник оказался невысоким уличным фонарем, видимо газовым, какие я видел в старых американских фильмах, блекло освещавшим часть улицы и впадавшего в нее переулка, где и стоял наш омнибус. Во всю длину переулка, насколько позволял видеть фонарь, тянулись не дома, а такие же вагоны, поставленные вместо колес на толстые деревянные брусья. От дверей на землю спускались лесенки. Частые окна светились прямоугольными клеточками. Казалось, не переулок это, а пригородная платформа, по бокам которой стоят два последних ночных дачных поезда – встретились и вот-вот разойдутся. Дома по улице, большие, бревенчатые, уходили в темноту, поблескивая тусклыми огоньками в окнах. Что-то ненастоящее, несовременное показалось мне в этой улице, похожей на улицу из американского вестерна вроде «Великолепной семерки».

– Что это? – спросил я кондуктора.

– Застава, – сказал он, зевнув.

– Где?

– На другой стороне. Все уже сошли, а вы спите, – засмеялся он и вдруг засвистел в подвешенный на груди свисток.

Ребята вскочили.

– Что случилось?

– Приехали, – сказал я.

Выходить что-то не хотелось. Неизвестность пугала.

– А кто живет в этих вагончиках? – спросил я у Джемса.

– Полицейские, – нехотя процедил он, – заставники и отпускники.

Я догадался, кто такие заставники и отпускники, и больше не спрашивал. Но кондуктор подхватил тему.

– А им что? – сказал он. – Отпустили на покой – и живи. И дом и стол – все задаром. И заставникам до работы рукой подать.

– А вам далеко? – дипломатично осведомился я.

– На конный двор. А утром домой. В Гарлем, – прибавил он.

Мы с Мартином переглянулись. Неужели Нью-Йорк? Но какой? Начала прошлого века или голливудский из павильона «Туэнтис сенчури фокс»?

Застава оказалась бараком из рифленого железа с длинным прилавком, перегораживающим комнату. За прилавком на дубовом столе без скатерти и клеенки четверо «быков» резались в покер. Все это были те же золотогалунные тридцатилетние парни. Только один из них, длинный и тощий, был старше по крайней мере лет на десять. И не две, а три золотые нашивки украшали его рукав.

– Пропуска! – буркнул он, не вставая.

Мы выложили на прилавок свои кусочки картона.

– Конни, – сказал он младшему, – поди проверь. Кажется, это последние.

Конни внимательно просмотрел пропуска, сверил их с записями в толстой книге и сказал тощему:

– Все из французского.

– Так позвони и проверь.

Я обратил внимание на телефонный аппарат под прилавком – обыкновенный черный аппарат без диска. А ведь Стил говорил, что телефонной связи в Городе нет. Но Конни преспокойно поднял трубку – нормальную трубку с мембраной и микрофоном, – назвал странно короткий номер, что-то вроде «один-тринадцать», подождал и спросил:

– Французский? Кто говорит? Сержант Данэ? Новенький.

– Какое тебе дело? – нетерпеливо вмешался тощий. – Сверяй имена.

Конни продиктовал наши имена с карточек своему коллеге из французского сектора и отметил в регистрационной книге: «Четверо с улицы Дормуа, один с Риволи», мотнул головой и положил трубку.

– Последние, – удовлетворенно сообщил он тощему с двумя нашивками, – все прошли. Пропавших нет.

– Слава Иисусу. Твоя сдача, – сказал тощий и прибавил, даже не взглянув на нас: – Можете подождать здесь до утра, только молча. А хотите разговаривать – ступайте на улицу.

Мы вышли на улицу. Чужой город мог не волноваться, удостоверившись, что мы не пропали. Смешно!

– Твой отец сказал нам, что телефонной связи в Городе нет, а что это за аппарат, по которому нас проверяли? – спросил я Джемса.

– Тебя ни к одному аппарату не подпустят, – процедил он сквозь зубы. – Телефон есть, а связи нет. Полиция присвоила изобретение, ограничила связь сотней номеров и запретила распространение.

– А почему нас так проверяют? Как в тюрьме.

– Потому что из тюрьмы бегут. За девять лет численность населения Города сократилась почти на четверть.

– А какова же численность?

– Перепись проводилась три года назад. Данные не публиковались. По слухам, больше миллиона.

Я вздохнул: миллион робинзонов, более счастливых, чем Крузо, потому что обладали многими благами жизни, какие ему и не снились, и более несчастных, потому что не имели единственного, что имел он, – свободы распоряжаться тем, что имеешь. О чем думали мои товарищи, я не знаю. Они сидели рядом на ступеньках деревянного крыльца, вглядываясь в полоску света от фонаря, таявшую в черной глубине улицы.

– Одноэтажная Америка, – сказал Зернов.

– Дальний Запад, – сказал Мартин.

– Кинематографический, – сказал я.

Джемс, верный своей манере не спрашивать нас о том, что ему непонятно, прибавил, поясняя картину, проступавшую