вечная земля, созданная для охоты, да только на ней полно широких топей, кишащих крокодилами. Митсерэу говорит, что такого злого гнуса нам еще нигде не встречалось. Для защиты от него мы мажемся салом, хотя жир – для евнухов и женщин. Воины и сам царь покрывают себя глиной белого и киноварного цветов.

Когда установили шатер, царь призвал нас, прогнав всех, кроме супруги и пожилого советника.

– Семь Львов – мой муж, – сообщила царица. – Ты его не помнишь, а вот он хорошо помнит тебя. И я тоже. Давным-давно вы с ним крепко дружили.

Я сказал:

– Мое сердце лежит к нему, но я ничего не помню. Как ты и говоришь.

– Я вавилонянка. Семь Львов вернул меня домой, как я хотела, и прожил там дольше года. Затем пожелал вернуться к себе и убедил меня отправиться с ним. Он не говорит так, как мы сейчас говорим с тобой, но понимает все сказанное.

Я кивнул и передал разговор Митсерэу.

– Мы прибыли в южное царство, которое ныне наше, – продолжала царица. – Увидели, что трон пустует, и царь взял его для нас. Он наш владыка и наш величайший воин.

Его рост и очевидная сила, его взгляд – особенно взгляд – подтверждали сказанное.

– Я не желаю биться с царем, – заверил я царицу.

Она рассмеялась, но быстро вновь стала серьезной.

– Никто не желает. Я хочу, чтобы он вернулся со мной в Вавилон, Латро. Он обещал, но потом к нему во сне явился бог и отправил за тобой в Мероэ. Я решила, что это чепуха, однако царь повиновался, и вот вы встретились. Бог велел отвести тебя к каким-то развалинам далеко на юге. Хочешь не хочешь, а нам с тобой надо в путь.

Припомнив обещание, данное царю, когда он выкупал Митсерэу, я сказал:

– Я раб. Своей волей пойду туда, куда направят.

После этого царь пылко обратился к царице, потом к своему престарелому советнику и снова к супруге.

Та обратилась ко мне:

– Этим вечером царь освободит тебя и твою жену. Вот для чего он позвал вас.

Я с поклоном поблагодарил его.

– Впрочем, – прибавила царица, – я бы охотнее вернулась в Вавилон, чем тащилась к каким-то развалинам.

Царь снова заговорил, на сей раз обращаясь только к ней.

– Он обещает отправиться в Вавилон, как только мы исполним волю бога. Хотя мы спокойно могли бы отправиться в Вавилон, а волю бога исполнить после.

Едва она договорила, скарабей у меня на шее взлетел и затрепетал серебряными крыльями.

Тут впервые заговорил старый советник, указывая вверх по течению – туда, куда рвался скарабей. Царь кивнул.

– Оказывается, жук у тебя на шее живой, – заметила царица. – Я думала, это украшение.

– Так и есть. – И я протянул ей жука на шнурке.

Царица рассмотрела его, а потом уставилась на меня. Потупила взор и вернула медальон.

Старый советник заговорил снова, на языке, при помощи которого я общаюсь с Митсерэу.

– Меня зовут Унгуджа. Наш царь, в своей доброте, прислушивается к моим словам, хотя я всего лишь старый дурень. Нам не ублажить бога, не исполнив его воли, но и воли его не исполнить, не ублажив его.

Митсерэу сказала:

– Я под защитой богини, мудрой богини, и хочу вернуться домой на север. Корабль, который отвезет меня туда, сейчас на юге. Возможно, богиня благоволит мне, направляя нас к кораблю.

Советник молча пожал плечами.

После этого нам принесли новые одежды. Старик медленно, непрестанно молясь, с огромным тщанием раскрасил меня на манер владыки и его воинов: с одной стороны я стал бел, точно прокаженный, и киноварный с другой. Затем мы с Митсерэу оделись и поблагодарили царя за свободу. Он обнял меня, и я почувствовал, что правда знаю его. Он добрый и храбрый, народ называет его Мфалме и, произнося это имя, склоняет голову.

На этом я должен прерваться и возлечь с Митсерэу, как того хочет она. Скажу лишь еще слово напоследок, мудрость, которую обрел у старика по имени Унгуджа. Нельзя быть добрым, если ты не храбр; а всякий храбрый муж добр. Если же кому достает храбрости, в нем не может не быть доброты.

* * *

Митсерэу аж приплясывает от возбуждения. Она пожелала, чтобы я прочел свиток, пока мы плывем по реке, но я не стал, опасаясь, что папирус намокнет. Тогда Митсерэу сама пересказала мне его содержание. Поведала о корабле, который она ищет, о мужах и женщинах на его борту. Отдельно – о чудесной женщине из воска, мол, она по ночам оживает. Я не поверил. Митсерэу говорит, что как-то раз ее от этой фигуры защитил бог. В это я поверил еще меньше. Хозяин восковой куклы – кудесник, он и дарует ей жизнь. Сам он жрец и ученый муж, предсказал Митсерэу будущее по звездам. Какое будущее, спросил я, но жена не ответила, не хотела сглазить судьбу. Потом она посмурнела, и я поинтересовался, не предсказывал ли мудрец чего-то и мне. Митсерэу не знала.

Поводом для радости была остановка в одной деревушке прошлой ночью. Деревня эта, говорит Унгуджа, на самом краю северных владений царя. И вот когда мы собирались в дорогу, Митсерэу узнала, что корабль, который она ищет, проходил тут днем ранее.

Если бы ей дали волю, она подгоняла бы нас вперед всю ночь, лишь бы настичь тот корабль. А так она рассчитывает увидеть его завтра. Я спросил, на каком ходу судно: на гребном или парусном? Корабль идет под парусом, ответила Митсерэу, и лишь изредка на веслах. Если так, то надежды ее не напрасны: ветер дул слабенький.

* * *

У одной деревеньки река разделяется; рукава носят названия Голубой и Белый. Мы будем следовать по Белому, на нем и стоят развалины. Биттусилма говорит, что в этих краях царь и родился, хотя столица – дальше на юге. Отсюда он ушел в армию Великого царя, правящего ее родным городом и городом Митсерэу. Я поговорил об этом с царем, и он слушал внимательно. Царица переводила для меня его слова, хотя не могу сказать, насколько верно. Когда мы только познакомились, я командовал сотней солдат из своего города; он вел людей из разных деревень. Если бы не мы, они передрались бы. Взглядом царь дал мне понять, что интересных событий было куда как больше, просто царице слышать о них необязательно. Митсерэу поведала мне, как Семь Львов освободил нас из рабства, и мы с царем ударили по рукам. Я обещал драться за него всюду, где потребуется.