ваш всемогущий хозяин не сможет взыскать то, чего у меня нет, не так ли? Убирайтесь, пока я не приказала вышвырнуть вас прочь, Лэйд Лайвстоун!»

Здравомыслящая, как все хозяйки публичных домов в Шипси, она была слишком отравлена дыханием Левиафана, чтобы внимать доводам разума. Ей уже нельзя было ничем помочь. Она выгнала Лэйда, вознамерившись держаться до конца, как гвардейцы Генри Пуллейна при Изандлване[62].

«Посмотрим, что Он сможет у меня отнять! – посмеивалась она сквозь зубы. – Будь ты даже трижды самый великий владыка, тебе не забрать того, чего нет!»

Она ошибалась. Как ошибаются все излишне самоуверенные люди, сталкиваясь с Левиафаном.

«Смех» – она потеряла возможность смеяться, навеки очерствев душой.

«Слезы» – она больше не могла плакать, выплескивая страх и боль.

«Сон» – с этого момента царство Морфея было закрыто для нее навсегда.

«Секреты» – тайны, которые она хранила годами, стали известны всему городу.

«Слава» – ее презирали, ненавидели и хаяли, а стоило ей показаться из дому – презрительно хохотали вослед.

«Свежесть» – кожа потеряла упругость и цвет, как выцветшая кисейная занавеска, волосы истончились.

«Смелость» – она тряслась от ужаса в пустом заколоченном доме, который быстро превращался для нее в тюрьму.

«Стыд» – она начала вести полуживотное существование, не отягощая себя ни одеждой, ни манерами.

«Слова» – язык одеревенел, навеки сделав ее немой.

«Слух» – глухота настигла ее, погрузив, точно в войлок, в бездонную тишину.

«Силы» – она превратилась в наполовину парализованную развалину.

«Свет» – теперь она существовала в бесконечной ночи.

«Смысл» – она забыла, для чего существует.

Когда они встретились в следующий раз, она была седой дергающейся сомнамбулой в окружении орды медсестер и камеристок. Куском вяло сопротивляющейся плоти, которая существует скорее по привычке, чем из необходимости. Но что-то человеческое в ней, должно быть, все-таки осталось.

«Скажите Ему, я готова расторгнуть сделку, – с трудом нацарапала она на листке бумаги. – Все приготовлено. Я намереваюсь скормить Ему свою селезенку».

Лэйд взглянул на медицинский ланцет, лежащий на подносе, лигатуру и стерильные бинты.

«Нет нужды, – произнес он с сожалением, – Левиафан – это не бакалейщик, в отличие от меня, он не делает одного предложения дважды. Теперь ему нужно кое-что другое».

«Что? – порывисто написала она, не замечая, как перо судорожно рвет бумагу. – Что ему нужно? У меня ничего нет!»

«Думаю, кое-что все-таки осталось, – сухо сказал ей Лэйд. – Кое-что, что вы хранили напоследок, для себя, как хранят памятную драгоценность или последнюю конфету. Ваша смерть, Лизабет. Вы можете отдать Ему вашу смерть».

Она растерялась. Замерла на измятых простынях.

Человек, заслуживший право просить у бога. И воспользовавшийся им – к несчастью для себя.

«Что? Что это значит?»

Лэйд пожал плечами в ответ.

«Только то, что вы никогда не умрете. Вы останетесь в этом положении навечно. Ну или пока Он, развлекая сам себя, не придумает какой-нибудь новый договор…»

Он до сих пор помнил ее истошный визг. Она надеялась оставить эту лазейку для себя.

«Ненавижу тебя, Лэйд Лайвстоун! – написала она, по-собачьи щерясь. – Ты с самого начала знал! Знал, что Он получит все, что захочет, но не отговорил меня! Мерзавец! Предатель! Обманщик! Я еще доберусь до тебя! И самого скормлю Левиафану! Я…»

Дальше он не читал. Откланялся и ушел восвояси.

Мисс Лизабет Фуллертон, должно быть, все еще жива, если Левиафан не смилостивился над ней. У нее много денег и весомое положение в обществе, даром что она не имеет возможности им воспользоваться. У нее целое состояние и много преданных слуг. Уж она наверняка могла бы отправить ему адскую машинку…

Коробка не выглядела опасной. По крайней мере, из нее как будто бы не доносилось ритмичного тиканья, которое издают адские машинки, прежде чем взорваться, или прочих, подозрительных по своей природе звуков. Не было слышно и рычания.

– Как выглядел тот джентльмен, что дал тебе коробку? – строго спросил он у мальчика. – Высокий? Низкий?

– Большой, сер! – Мальчишка спешно закивал. – Очень большой!

Черт. Для него, коротышки, все взрослые должны выглядеть великанами.

– Особые приметы? – предположил Лэйд. – Очки? Борода?

Тама затряс головой.

– Ауэ! Две бороды, мистра!

– Две бороды? Черт побери! – Лэйд попытался представить себе подобное чудовище, но потерпел неудачу. – Как это?

Прижав коробку к боку, мальчик изобразил жестами пышную растительность, растущую из подбородка в две разные стороны. Не чудовище из свиты Девяти Неведомых, понял Лэйд, и не странный представитель островной фауны. Всего лишь раздвоенная борода, введенная в моду любимцем публики сэром Ричардом Фрэнсисом Бертоном, путешественником, исследователем и моряком. Но человек, передавший эту коробку, имел отношение к королевскому флоту не большее, чем сам Лэйд – к торговле пиявками.

Да, он определенно знал этого человека.

Уильям Роберт Вудман. Глава Герметического ордена Золотой зари, источника многих беспокойств в последнее время. Как странно – прежде между ними не было заведено обмениваться гостинцами. Лэйд бросил на коробку настороженный взгляд. По правде сказать, отношения между ними охлаждались на протяжении многих лет и давно уже миновали точку кристаллизации, сделавшись колючими, как лед. Орден Золотой зари, стараниями папаши Вудмана превратившийся в прибежище оккультистов и кудесников, считал Бангорского Тигра самоуверенным дилетантом, безжалостно уничтожающим все, что не в силах понять. Сам он… Лэйд подавил ядовитую улыбку, норовящую искривить губы. Сам он не дал бы за воспитанников папаши Вудмана и трех пенсов за дюжину. Все эти доморощенные оккультисты, месмериты, спиритуалисты, мистики и неосуфисты, хоть и твердили, что ставят своей целью изучение Левиафана, знали про Его привычки не больше, чем кабинетные ученые – о том, с какой стороны у лошади хвост. Иногда они даже гибли из-за этого – с точки зрения Лэйда, нелепо и бессмысленно, – однако все равно не оставляли своих трудов.

Несмотря на то, что эта вражда тянулась невероятно долго, временами превращаясь в безобразную грызню, сдабриваемую ругательствами и угрозами всех сортов, она никогда не перетекала в нечто большее. Пока Чарльз Уэбстер Ледбитер, философ четвертого уровня посвящения и правая рука Вудмана, не сделался лужицей мутной жижи на столе. Это трагическое событие произошло на глазах у Лэйда и, хоть он не имел к нему прямого отношения, быстро превратило Орден, юдоль тихих, утративших связь с реальностью лунатиков, в улей, набитый ядовитыми осами.

Некоторое время Орден настойчиво призывал Лэйда явиться на внутренние слушания, больше напоминающие судилище, чтобы дать отчет и объясниться в своих действиях, но делал это в столь фамильярной и пренебрежительной манере, что Лэйд приходил в ярость, едва взяв в руки приглашение. Кончилось тем, что он сцапал очередного посланника Ордена, топчущегося на пороге его лавки, и, перемежая речь доходчивыми оплеухами, довел до его сведения некоторые вещи, имеющие первостепенную важность. Во-первых, покойный Чарльз Уэбстер Ледбитер всегда был самодовольным дураком, ни черта не смыслящим в настоящем ремесле, именно поэтому и сделался покойным. Иногда Левиафан снисходительно относится к дуракам, но даже у Его терпения есть предел. Во-вторых, он, Лэйд Лайвстоун, по горло сыт оккультными делишками Ордена и не собирается иметь с ними ничего общего, равно как и оправдывать себя перед кружком великовозрастных заигравшихся чудаков. В-третьих…

До третьего он добраться не успел – дешевый целлулоидный воротник посланника лопнул, позволив ему вырваться на свободу, но и так вышло неплохо. По крайней