– В дни, когда весь город на ушах стоит, в мастерскую всё равно никто не заглянет, – добавила она уже на пороге, пообещав между делом присмотреть за домом.

Софи и сама планировала оставить скрипку на попечение соседки на время их отсутствия, но хотела обсудить это с Анной обстоятельно, а не наспех.

В который раз она проверила, нет ли пылинок на верстаке. Её терзали сомнения – достаточно ли тепло в мастерской, чтобы скрипка не пропиталась влагой? Достаточно ли тщательно она очистила инструмент от масляного слоя при шлифовке смесью репового масла и пемзы? Безусловно. Она перепроверила это трижды. И всё же Софи опасалась, что малейшие недочёты в лакировке могут погубить её труд.

Отбиваясь здравым смыслом от этих разрушительных дум, она продолжала приготовления: рядом с верстаком зажгла три толстые свечи и выставила массивные подсвечники так, чтобы свет падал точно на голую поверхность скрипки. Обмакнув кисть в лак, женщина аккуратно стряхнула излишки о край чаши, чтобы избежать образования капель. Неужели она так и просидит всю ночь? Колеблясь, сомневаясь, боясь? Бездействуя? Пришло время начать – если не сейчас, то когда?

Решительно, с лёгким нажимом она приложила кисть к основанию грифа и повела её вдоль обечайки. Каждый мазок был подобен хождению по канату над пропастью. Взяла ли она слишком много лака? А быть может, слишком мало?.. Нигде не должно было остаться потёков. Спиртовой лак высыхал мгновенно, не оставляя шанса исправить ошибки, в отличие от масляного – о, масляный дал бы Софи возможность подправить небольшие погрешности. Масляный лак был куда более снисходителен – и его бы потребовалось всего восемь слоёв против двадцати.

Двадцать слоёв. И всё же она выбрала спиртовой лак – множество слоёв позволяли постепенно добиваться нужной прочности. Каждый слой требовал изменения состава: первый служил прежде всего для герметизации и укрепления, что улучшало звучание, поэтому в нём не было лавандового масла и элеми, смягчающих лак. Эти добавки понадобятся только в следующем слое. Нанесённые слишком рано, они сделали бы дерево вялым.

Софи заставила себя успокоиться, сосредоточившись на красноватом тоне, которым после каждого движения её руки окрашивалось дерево. Переходя от обечаек к нижней деке и далее к верхней, она работала свободнее, нанося широкие мазки щедро наполненной кистью. Какое зрелище! Восхищённая своим трудом, она с нетерпением ждала момента, когда дерево при каждом мазке будет охватывать огнём – это произойдёт через несколько слоёв. Но затем вновь взяла себя в руки: какой оттенок наложить в следующем слое? Больше красного или коричневого? Хватает ли глубины цвета или, напротив, красный слишком ярок и нуждается в смягчении?

Осторожно обойдя эфы, Софи отложила кисть из конского волоса, взяла более тонкую и мягкую – и приступила к завитку. Ворсинки скользили по спиралям, словно попадая в водоворот. Завиток получился превосходным: без углов, с плавными, гармоничными линиями. И это заслуга Катерины. Может, из неё и вправду выйдет скрипичный мастер? Продолжить дело отца вместе с братом – надёжная перспектива, которую Софи не имела права отнимать у детей своими необдуманными поступками. Пауль никогда не простил бы ей связь с Паганини. Тогда он потребовал бы развода, возможно, даже отобрал бы детей… Нет, это было немыслимо. Она ни при каких обстоятельствах не могла рисковать, что бы ни совершил Пауль и как бы мало она ни верила в возможность счастливого возрождения их брака.

Женщина энергично продолжала лакировку, пока поры дерева не впитали достаточное количество лака. Наконец дека засияла тем тёплым, тягучим цветом, которого Софи так упорно добивалась. Только добившись идеального цвета, можно было наносить финишный слой, для которого требовалось больше элеми и лавандового масла, чтобы скрипка не стала слишком жёсткой, чтобы резонировать.

В завершение предстояло искусственно состарить лак, как на самой «Пушке», – там, где скрипка соприкасалась с подбородком и руками. Поскольку Паганини играл без подбородника, лак на этом месте не выдерживал его напора, и в копии на этом месте верхние слои лака нужно было аккуратно стереть тряпочкой, смоченной в спирте. Не слишком много и не слишком мало – до тех пор, пока сквозь красноватый жар скрипки не проступит золотистый свет солнца.

После такого волнующего момента, который был для Софи так же пленителен, как бокал мадеры, в скрипичном деле неизменно следовала монотонная работа – словно по закону природы, чтобы сдержать чрезмерный энтузиазм мастера и предотвратить ошибки. Теперь ей предстояла кропотливая полировка триполи – обычным абразивным порошком, который разводили водой до состояния кашицы. Это была долгая и даже неприятная работа, поскольку такая паста стачивала не только лак, но и кожу на пальцах.

Для полировки она использовала смесь венской извести, воды и полировального масла – идеальную для дела, но, увы, ещё более губительную для кожи. Однако Софи обожала полировать. Никакая боль не была для неё чрезмерной, ведь наградой становился глянец лака, проступающий под полировальной пудрой, словно мякоть свежеочищенного каштана.

Затем следовали подгонка колков, установка подставки и душки, натяжка струн – и наконец, после двухсот пятидесяти часов чистой работы (не считая времени ожидания), скрипка начинала играть. Она оживала. Это было завершением. С одной стороны, Софи жаждала этого момента, но с другой – он неизбежно означал прощание. Со скрипкой, с Паганини, со своими мечтами.

Рядом с Паулем она уже не будет счастлива, в этом она теперь была уверена. Однако провести с ним остаток жизни ей всё же придётся – это тоже было ясно. Но судьба и так бросала ей столько палок под ноги – неужели не настал черёд для счастливого поворота? И снова Софи поддалась надежде – на радостное будущее, на прекрасные годы рядом с родственной душой.

В коридоре раздались шаги. В мгновение ока грёзы рассеялись, и она затаила дыхание. Неужто это Пауль, не сумевший заснуть и отправившийся на кухню за едой? Или один из детей, проснувшийся от жажды? Может, она была так сосредоточена, что не услышала скрипа лестницы? Или… Горло её сжалось. Неужели Петер исполнил свою угрозу? Неужели она его недооценила? Разве Пауль так и не отобрал у брата запасной ключ?

Что теперь? Она оказалась в ловушке мастерской – второго выхода не было. Застыв на месте, она металась взглядом в поисках предмета, которым можно было бы защититься.

Дверь приоткрылась.

Медленно.

Тихо.

Осторожно.

По полу заплясал свет свечи.

– Софи?

Она шумно выдохнула задержанный воздух.

– Пауль! Ты меня напугал!

Он стоял, словно призрак. Его ночная рубашка, прежде обтягивавшая живот, теперь