этого месива торчит Малашкина головенка чернявая. И тут я подумал: вот же я дурень. Эта образина мне и при жизни-то не нравилась. Так я ещё и тут её себе смастерил.

Владимир хохотал, держась руками за живот.

– Тебе смешно Володя. А мне тогда не до смеха было. Вылезла эта Малашка из квашни. А я как глянул, так и обомлел. Настоящая-то Малашка при жизни низенькой была, а эта вышла еще меньше. В два раза меньше той, что соседка моя. Да, окромя того, получилась она круглая вся и кривая на один бок. Как вылезла эта кикимора чернявая и патлатая из жбана, так я от страха и в обморок грохнулся.

А когда пришел в себя, она уже в горнице моей одетая в платье махонькое сидела. Да, не просто сидела, а чаи гоняла возле самовара. А рядом с ней пироги на тарелочке. И, главное, где взяла она эти пироги – я так и не понял. Сидит и лопает их с аппетитом. Я ей и говорю так вежливо: «А вы здесь надолго, барышня?»

Она посмотрела на меня дурными глазами и говорит: «Навсегда, милок».

Тут я повторно чувств лишился. А она спрыгнула с лавки и ну в пляс. Сутки плясала. Я уж и не знал, куды мне деться из дома. Она то жрет, то танцует. Виктор приходил, поглядеть на мое творение. Смеялся от души, а после сказал:

– Неуд тебе, Булкин. Будешь и дальше работать над селекцией нежитей рукотворных.

Я почесал в затылке: неуд, так неуд. Оно и так понятно.

Как я выдержал трое суток, сам не знаю…

– Издохла через три дня? – с выражением брезгливости спросил Владимир. – И жижей болотной изошла?

– Да, нет. Я хитрее оказался. К концу третьих суток я ей и говорю:

– Хорош плясать.

Она мне басом:

– А чОго ж делать то?

– Сходи, – говорю, – в лесок что ли, по грибы.

И она, как не странно, согласилась. Дал я ей корзину в руки и путь прямой указал. Она и покатилась по дорожке, словно колобок. Катилась и песенку насвистывала. Я долго вослед смотрел, как скакало это чудо, словно мячик детский до лавандового поля, а потом и до самого леса.

– Ну? Много грибов насобирала? – ехидно поинтересовался Владимир.

– А вот уж и не знаю, – прыснул Булкин. – Только я эту Малашку более не видал. Не-ет!

Владимир вновь хохотал, укоризненно качая головой.

– Чую, я, Макар, что не сдать нам с тобой эту сессию. Одни неуды у нас будут по практической работе.

– Это как пить дать. А у тебя тоже колдовство не сладилось?

– Сладилось, – хмыкнул Владимир. – Так сладилось, что до сих пор в подвал свой идти боюсь.

– Да, ну? – Макар еле сдерживал смех. – А кто ж у тебя вышел?

– Да, кабы я знал, друг мой Булкин, кто это был.

– Вот так карамболь! Так кто же?

– Одним словом – кадавры. Три таких нежити, что только в кошмаре могут присниться. Один – желтый, другой – прозрачный, а третий – ледащий.

– Эк, тебя угораздило.

– И не говори. Плохие из нас алхимики.

Они оба с улыбками качали головами, вспоминая свои недавние «художества».

– Слушай, Макар, я что тут вспомнил. Дело в том, что недавно я был в гостях у нашего святого некрофила Кюхлера.

– А, у этого Потрошителя местного разлива?

– Ну, да.

– Поди, жаловался он на меня?

– Именно. Об этом и речь, – посмеиваясь, кивнул Владимир.

– Правильно, не врет твой сосед. Жизни я ему не давал, – Макар глотнул еще немного терпкого виски. – Я же когда ходил к тебе каждый день и искал тебя всюду, то заглянул однажды и к твоему соседу. У того дверь в калитку была приоткрыта. Гляжу, а он во дворе пыжится и кряхтит, а рядом с ним на дорожке лежит сверток такой увесистый. Ну, я сразу смекнул, что – нечисто. Подошел к нему. Тряпицу отогнул, а там русалка такая пригожая, толстенькая, крепкая, со всеми прелестями. Ну, очень аппетитная. А глазки у нее закрыты шелковыми ресницами. Волосики черные. Ну, очень хороша. А Кюхлер надобно сказать, как увидел меня, да еще возле своей драгоценной рыбины, так стал верещать и ногами топать. Веришь Володя, он русскую речь враз позабыл. Стал как ферфлюхтер шпрехать. Я ему говорю: ты особо-то не старайся и глазенки свои не таращи на меня. Ты, говорю, откуда эту рыбу взял и куда тащишь? Снова потрошить будешь? Он мне: какое, мол, тебе, невежда, дело? Я, мол, ученый немец. И мне, дескать, положено. Кричит, что Виктор ему разрешил тела мертвых русалок использовать для науки. И что, дескать, эта рыбина умерла еще вчера. Я ему: «А с чего ей умирать-то было?»

Он отвечает, что, дескать, сатиры ее «залюбили» до смерти. И что, говорю, от ебли, так сказать, и померла? Так я тебе и поверил. От этого, говорю, не мрут, а только толстеют. Стал он мне кричать, что ее, дескать, десять козлорогих «залюбили», и он скончалась. И что Кюхлер подобрал ее мертвое тело и собирается использовать для развития науки «анатомии».

И что ты думаешь? Пока мы с ним перепирались, русалка вдруг вздохнула, ресничками моргнула, перевернулась на бок и полную ручку под щечку положила. Я аж онемел от такого поворота. Схватил Кюхлера за шкирку и над землею приподнял. Говорю ему: «Ах ты, немецкая рожа! Умерла, говоришь? Ты что, спящую деву от мертвой отличить не можешь? А еще доктором себя называешь».

Вижу, он весь побелел и затрясся. Давай мне божиться, что не знал, что она живая. Говорит, что температура у этих рыбин всегда низкая, и что не дышала она. Я ему не поверил.

Говорю: «Ты, поди, каналья, прирезать ее хотел, а после на опыты пустить?»

Он кричит, что, дескать, неправда.

Пока мы перепирались, и я ему лещей отвешивал по физиономии его ученой, русалка проснулась и голоском таким ангельским говорит: «Пить…». А я гляжу, тело-то у нее всё подсохло. И груди все обветрили, и ручки сухенькими стали, и носик заострился, словно у покойницы.

Схватил я ее в охапку и кричу ему: «Ты где ее, злодей, выловил?». Он говорит, что на озере. А сам трясется и плачет от досады. Видать, что еле доволок ее – столько вёрст протащил. Что делать? Взвалил я русалку, Володя, на плечо и побежал с ней через лавандовое поле, а после в лес, и до самого озера. Принес, опустил в воду. Она сначала потонула камнем. Я подумал: «Ну все, видно, и