садике». Он любил физическую работу и мог одной рукой перенести стол, уставленный блюдами с едой, из комнаты под яблоневое дерево, подхватив на ходу другой рукой Мэри. Она благоговейно вытирала капельки пота вокруг его бровей и усов, когда, отдуваясь и смеясь, он усаживался затем в качалку.

Падающие цены и кризис сбыта лесоматериалов волновали отныне Мэри больше, чем известия с фронта. Желая угодить Жильберу, она подолгу слушала его отчёты о затруднениях в торговле. Мэри хотела бы конца революции. К чему дальнейшие волнения, когда принципы свободы и справедливости торжествуют и друзья прогресса могут спокойно наслаждаться жизнью, соответствующей требованиям разума, заявляла она.

В прохладные дни любовники гуляли но полям, взбирались на холмы-виноградники, пили вино в трактирах на пыльных проселочных дорогах. Мимо них, дребезжа, проезжали телеги. Провиант, оружие, солдаты отправлялись на фронт. Мэри махала войскам трёхцветным платком, желала им победы и подхватывала куплеты «Карманьолы», но мысли её были далеко от находящегося рядом Парижа.

Борьба партий усилилась, начался голод, изменяли генералы, отступала под натиском отлично снаряженных врагов полуодетая, плохо вооружённая революционная армия. Париж лихорадил. Мисс Вулстонкрафт сажала цветы и готовила возлюбленному национальные американские блюда к обеду.

В день смерти Марата сосед садовник вбежал в домик Мэри, крича сквозь слёзы:

 — Гражданка, горе Франции, Марату прокололи сердце!

Англичанка опустила багровые, как слипшаяся кровь, георгины, которые срезала, чтобы украсить стол к возвращению Жильбера. Её сердце, в котором «демагогия» Друга народа не находила отклика, содрогнулось, — только бы смерть Марата не помешала лесоторговцу вернуться вовремя домой. До полуночи простояла мисс Вулстонкрафт у калитки, поджидая Имлея. Остывал на столе под деревом обед. Мимо по дороге в Париж бежали люди с факелами. Карета отставного капитана едва пробралась в Нейльи.

Во время частых отлучек лесопромышленника Мэри пробует писать историю французской революции, которую почти не знает и совсем не понимает, но откладывает начатое ради эпистолярного бреда, ради возможности говорить в письмах к Имлею, что жизнь без него лишена всякого смысла.

Назойливое, усложнённое, болезненное чувство Мэри очень скоро начинает угнетать и раздражать Имлея. Он не знает, как избавиться от утомительной патетической любовницы. Уезжая, он не шлёт о себе вестей, но Мэри настигает его в Марате (так назван был тогда Гавр), и её отчаяние, ревнивая ярость, унизительные мольбы вновь обезоруживают Имлея. Он лжёт и соглашается на всё, отступив перед потоком слов и слёз.

В Париже в это время судят отступников жирондистов. Единственный друг Мэри на континенте, Томас Пейн, покидает Францию. Оп подрывает к себе доверие, отстаивая взгляды бриссотинцев. Мелкобуржуазный анархист, обзывавший всякое правительство адским исчадием, отказался голосовать за смерть короля и требовал отмены суда над Бриссо и его партией. Пейн охладел к делу французской революции. Он не перешёл, однако, подобно другому «герою американской войны» — Лафайету, в стан контрреволюции, но попросту отошёл в сторону.

На английском острове, где Талейран, гениальный политический прохвост, учуявший острым носом гиены приближающуюся гибель революции, сменил национальную кокарду посланца Конвента на монархический значок эмигранта, — Пейн попытался обосновать своё бегство поверхностными анархическими теориями. Он предал анафеме отныне и навеки всякую власть как королей, так и конвентов и заявил: «Общество во всех своих видах благословение, а правительство всегда зло. Оно, как фиговый листок, является метой потери нашей невинности». Фразеология остаётся до последних минут жизни утехой Пейна, но и слова способны вырождаться. В годы наступившей реакции никто не зачел Пейну его милосердия по отношению к Бурбонам, но зато поспешили припомнить участие в Конвенте, близость с Бриссо и попытку добыть свободу неграм. Он умер в нищете и одиночестве.

Перо, наносившее поражение английским армиям, ведшее массы на осаду Бастилии, определившее в двух декларациях «права человека», превратилось к концу жизни Пейна в тупую булавку, уколы которой были неприятны, но безвредны.

В 1794 году, за два месяца до рокового термидора, у Мэри родилась дочь, названная в память умершей подруги — Франсес. Мисс Вулстонкрафт не состояла в узаконенном браке с Имлеем — купец никогда не предлагал этого. Мэри в свою очередь считала себя связанной принципами, отвергавшими брак в существовавшей тогда форме. Помимо того, в годы французской революции регистрация любовной связи не считалась обязательной. Новорождённую записали под именем отца, на которое по английским законам она не имела права.

Пребывание во Франции всё больше тяготило мисс Вулстонкрафт. Революция отныне представлялась ей хищником, вырвавшимся из клетки и пожиравшим всё без разбору. Так думали и все контрреволюционеры. Историческая трагедия Франции всё меньше интересовала англичанку, для которой страна эта была лишь негостеприимной, некомфортабельной чужбиной.

После падения робеспьеристов из щелей и подполья выползла загнанная, парализованная революцией пошлая рутина, ожили замороженные гады — предрассудки. Внебрачная связь с Имлеем позорила Мэри во мнении знакомых буржуа, случайных домохозяек и торговок квартала.

Безденежье, необходимость просить не слишком щедрого Жильбера о материальной помощи, постоянное унижение, беспокойство, ревнивые подозрения, одиночество подрывали душевные силы мисс Вулстонкрафт. Она с трудом вымолила согласие Имлея на встречу в Англии. Мэри пыталась вызвать в Жильбере любовь к маленькой Франсес, чтобы с помощью дочери вернуть себе охладевшего любовника. Не было жертвы, которая казалась бы ей чрезмерной в борьбе за воскрешение былого счастья. Ho лесоторговец тяготился ею.

В Лондоне мисс Вулстонкрафт скрывает от посторонних подлинную сущность отношений с Жильбером и называет себя миссис Имлей, Это спасает её от бойкота и общественной изоляции.

Деспотизм буржуазной морали так силен, что брат и сёстры, которым Мэри поверила тайну своей внебрачной связи, тотчас же порывают с нею.

Но поглощённость одним предметом, маниакальная любовь к Имлею заставляет её относиться ко всему безразлично и искать уединения. Она всегда возле своего ребёнка. Суета города доносится до неё отдалённым гулом, протяжным, как удары ветра по кирпичу каминных труб.

Английские газеты неизменно хулят революцию, восторженным ревом сопровождая её агонию. Берке исходит ядовитой слюной. Питт не скрывает беспокойства по поводу выдвижения неведомого доселе офицера Бонапарта. Светские салоны отвернулись от болтливых либералов и подкармливают эмигрантов, рассчитывая на их благодарность в дальнейшем. При дворе поговаривают о возвращении Бурбонов, и вельможи спорят о достоинствах претендентов на французскую корону. Неосведомленность английского обывателя о происходящем во Франции баснословна. Матери пугают детей непонятным страшным словом «якобинец», а на завалинке старухи в сумерках рассказывают друг другу о небесных знамениях, предвещающих великую кару французам. Газеты называют мёртвых Марата и Робеспьера людоедами. В благородных пансионах воспитанницы вырезают из чёрной бумаги силуэты Шарлотты Корде. Англия ткёт саван революции…

От злоязычной коварной прислуги Мэри узнает