всюду правили арианские вожди и короли, и арианская церковь была господствующей. Туда же, куда попадало арианство, эта lex gotica, по словам римлян, туда проникала и готская письменность, а с ней и готский язык. Даже в IX в., когда уже давно погибло готское королевство, а арианство жестоко преследовалось, в одной южнонемецкой рукописи (так называемой Алкуиновой рукописи) приводятся, наряду с готским алфавитом, образцы готского текста из евангелия от Луки – свидетельство устойчивости готской традиции.

Таким образом, наиболее ранние подробные данные о существовании наддиалектных форм в пределах германского ареала, связаны с готами, причем, по-видимому, наряду с письменно-религиозным койне, существовало и устное наддиалектное койне межплеменного общения. Только первое из них было связано с функционально-стилистическим обособлением от обиходной речи, характерным для языка письменности, а также для любого типа обработанного языка. Высказывавшиеся в литературе предположения о возможных связях языка готской христианской письменности с традицией устной поэзии[321] являются интересной, но не доказанной гипотезой. По своей лексике и стилистико-синтаксическим приемам этот первый образец христианской литературы на германском языке резко отличается от лексических и стилистических особенностей германского эпоса. Показательны в этом аспекте различия между эпической традицией и языком христианской переводной литературы на немецком и английском языках.

В иных условиях и под влиянием иных факторов оформился язык рунических надписей, сохранявший в течение ряда веков свои лексико-стилистические особенности. Единство языка рунических надписей, как справедливо отмечалось в литературе, выражалось в трафаретных формулах и типичных фразеологизмах, в особой сакральной лексике, в использовании аллитерационного стиха[322]. Поскольку сами рунические знаки не были письмом в обычном значении слова и им приписывалось магическое действие, постольку, по-видимому, такова же была и роль рунических надписей. Однако все относящееся к диалектно-социальной характеристике этого языка остается до настоящего времени дискуссионным. Гипотеза, что в рунических надписях представлено своеобразное наддиалектное койне, применима в большей степени к надписям VI – VII вв., когда явно выступает на фоне регионального варьирования архаизирующий характер трафаретных формул, содержащих формы, вышедшие из употребления. Вопрос о том, было ли это койне первоначально, т.е. во II – III вв., связано с конкретным племенным языком, например герульским, являвшимся по мысли В. Краузе своеобразным lingua franca рунических надписей, или оно с самого начала имело социально-наддиалектный характер, выходит за рамки данной статьи. Важным в общем плане является наличие иного, чем у готов, пути оформления наддиалектной формы в письменной фиксации, связь с трафаретом заговора и обрядов (ср. древненемецкие Мерзебургские заклинания) и через поэтическую форму аллитерационного стиха с германской эпической поэзией.

В этом случае функционально-стилистическая специфика была, по-видимому, обусловлена местной традицией языка таких сфер коммуникации, как обряд, заговор, эпическая поэзия. Впрочем, обработанные формы языка этого типа отнюдь не обязательно предполагают обособление от диалекта. Языковая ситуация, сложившаяся в средневековой Исландии, хотя и представляет бесспорно особый случай, вследствие изолированного географического положения этой страны и характера ее колонизации, служит, однако, примером структурной близости языка эпической поэзии – Эдды – и художественной прозы с обиходным языком, представлявшим собой один из скандинавских колониальных диалектов, который почти не знал регионального варьирования.

Что же касается собственно наддиалектных форм, как обработанных, так и обиходных, то для их развития благоприятной почвой являлось взаимодействие диалектов или, точнее, диалектных ареалов, своеобразное в разные исторические периоды.

5

Становление и развитие наддиалектных форм в феодальной Германии обнаруживает явную соотнесенность с взаимодействием разных диалектных ареалов. Поскольку же диалектный ареал с развитием разных типов обработанных форм языка и наддиалектных койне обычно включал не только диалект в собственном смысле слова, но и другие региональные формы языка (в том числе на определенном этапе и местную письменную традицию), постольку взаимодействие диалектных ареалов может проявляться дифференцированно в разных сферах общения. Иными словами, взаимодействие диалектных ареалов проявляется не только в диалектном смешении или распространении какого-либо явления из первоначального очага на соседние диалекты, как это было со вторым передвижением согласных, но и во взаимодействии наддиалектных письменных и устных форм.

Несколько схематично можно утверждать, что первый тип взаимодействия преобладал в эпоху раннего средневековья, второй – начиная с XII в., хотя на разных территориях Германии процессы эти не были тождественными. Достаточно в этой связи сослаться на относительно позднее смешение диалектов в колонизованных областях восточно-средней Германии. Вместе с тем в эти два периода обозначается различие и в положении языка «высших сфер коммуникации» – литературы, религии и права. Положение немецкого языка в этих сферах общения в эпоху раннего феодализма в значительной степени определялось тем обстоятельством, что здесь в функции наддиалектных языковых форм широко использовалась и даже господствовала латынь. Постепенное вытеснение латыни, наблюдавшееся уже в XII в., проникновение родного языка в проповедь, а несколько позднее в право и делопроизводство, расцвет поэзии способствовали развитию наддиалектных типов речи. На уровне необработанных форм процесс этот связан с усилением средневековых городов, где складывались городские койне. Немаловажным фактором являлось и усиление социальной стратификации языка, в связи с чем, например, в период расцвета рыцарской культуры обработанные наддиалектные формы как высшая языковая форма господствующего класса противопоставлялись языку народных масс.

Вопрос об языковых отношениях эпохи раннего средневековья и статусе наддиалектных форм остается во многом неясным и спорным. Древненемецкие памятники, как переводные, так и оригинальные, имеют ярко выраженную региональную окраску. В языке каждого памятника бесспорно отражается некая совокупность признаков определенного диалектного ареала, что и позволяло их рассматривать как памятники на диалектах. Однако в литературе справедливо отмечалась нетождественность языка этих памятников собственно диалекту, функционирующему в обиходно-разговорой сфере[323]. Утверждение это бесспорно в применении к функционально-стилистическим особенностям: в лексике, фразеологии, синтаксисе относительно многочисленной переводной, а частично и оригинальной богословской литературы, сказывалось значительное влияние латинских образцов. Если неологизмы такого типа, как

heilant ‘спаситель’,

touffen ‘крестить’,

вместе с христианской религией проникали в народные массы, то единицы типа

spâhida = лат. sapientia ‘мудрость’,

wîstuom = лат. prudentia ‘знание’, ‘ум’, ‘мудрость’ (Tatian),

wizentheit = scientia ‘наука’, ‘знание’,

marcha = determinatio ‘определение’,

wist = substantia, ‘субстанция’,

wîolichi = qualitas ‘качество’,

gewahst = quantitas ‘количество’ (Notker)

остаются чаще всего окказиональными образованиями, вызванными к жизни необходимостью найти немецкие эквиваленты терминам христианской церкви на латинском языке.

Значительно сложнее вопрос о фонетико-грамматических и лексических изоглоссах в распределении исконного германского фонда. Сложность заключается в том, что отсутствуют необходимые материалы для суждения о том, каково соотношение региональных признаков того или иного памятника и связанного с ним диалектного ареала. Следует ли, например, наличие в языке франкского Татиана таких синонимов, как

brunno и pfuzzi / fuzze ‘колодец’, ‘источник’,

рассматривать как