с перерезанным горлом, и я подумал, что вряд ли бы стал преследовать в одиночку вооружённого противника в этом парке. Особенно этой осенней ночью – не стал бы, если… Если бы дело не стало важнее собственной жизни.

Мы помолчали, и Академик позвонил куда-то.

По звонку приехали первые милиционеры – молодой лейтенант и с ним сержант с выражением неизбывной мировой тоски в глазах.

Старик отправил к ним Академика. Тот отошёл, негромко переговорил с милицией, снова позвонил куда-то и протянул телефон лейтенанту. Тот послушал, а потом удивлённо и с некоторой опаской кивнул, оставшись на месте, когда повернули к дому.

Уже у забора парка сквозь утренний туман нам подморгнули фары. Подъехал большой чёрный автомобиль, и мы, сопя, полезли внутрь, неловко стряхивая мокрый снег с ботинок.

* * *

В залах Музея Сельскохозяйственной академии было пусто и гулко. Под сводами старого манежа печально стояло стадо чучел.

Какие-то гигантские растения колосились в витринах. (Я мимоходом заметил початок кукурузы величиной с огнетушитель.)

По музею нежданных гостей вёл молодой человек с тонкой цыплячьей шеей, поминутно оглядываясь на них, как на начальство. Когда он отворял двери, то смерил Терехова неприязненным взглядом, а перед стариками вытянулся – даже с некоторым подобострастием.

Старик вдруг остановился и сказал, обращаясь не к сыну, а ко мне:

– Вот смотри, кстати: в другой раз не увидишь. Это Зорька.

– Что за Зорька?

– Это знаменитая Зорька, которую кормил сам Трофим Денисович.

– Что, то самое академическое молоко повышенной жирности?

– Ну да. Прямо бруски масла вываливались. Невдомёк было простому народу, что корова-то заговорённая.

– Трансформер, – вмешался академик.

– А то!

Мы прошли мимо бюста самого академика Лысенко, что стоял прямо напротив бюста академика Вавилова. Два академика смотрели друг другу в глаза, и взгляды их были хмуры и неприветливы.

– Вот кабинет Земляникина, – выдохнул юноша.

Звякнули ключи на связке; скрипя, отворилась обитая рваным чёрным дерматином дверь.

– Ну-с… – Старик напружинился. – Давай глядеть.

Кабинет был не кабинет, а одно название. В запаснике музея был выгорожен уголок с письменным столом. На этом столе в шахматном порядке расположилось несколько кружек, чёрных внутри от многолетних чайных отложений.

А вокруг до потолка, насколько мог видеть глаз, поднимались железные полки с коробками. На нижней в ряд стояли банки с какими-то уродцами. Я икнул.

– Не вороти нос, сынок. Это что, я как-то пришёл в Кунсткамеру к одному нашему человеку за старокитайским сонником, так попал на полнолуние, когда младенцы общаются друг с другом. Бултыхаются в своих бутылках, руками машут по азбуке глухонемых, спирт булькает, сильное зрелище.

Впрочем, и без вечно молодых и вечно пьяных зрелище было не для слабонервных. На полках лежали странные инструменты, похожие на пыточные. Я прочитал на одной из бирок, что это влагалищное зеркальце для крупного рогатого скота. Вид у него был устрашающий.

– А это-то что? – Я ткнул в странный предмет, похожий на разводной ключ.

– Это щипцы Целищева, – ответил из-за спин всё видевший молодой человек. – Для лошадей…

Я не стал расспрашивать дальше и отошёл к окну.

Но тут старик подозвал всех к стеллажу.

Перед ними на полке чернел прямоугольник чистого, свободного от пыли пространства.

Юноша развёл руками – было непонятно, что отсюда пропало.

– Может, глянем по описи? – неуверенно предположил Академик.

– Опись? Тут не может быть описи. Как ты в опись внесёшь куст разрыв-травы? В кашпо декоративном, керамическом, коричневого цвета? Или цветы папоротника? Нет, тут у Земляникина вообще всё было логично разложено. Тут инструменты, тут – трава, а тут – живая природа.

– Это что?

– Это инструмент для того, чтобы скобки на рога накладывать. При трещинах. Видишь, тут лежат ветеринарные инструменты, а вот тут – изделия Буденновского опытного завода, то есть – историческое коневодство. Набор инструментов – малый набор Дробышева, укладка сорок восьмого года… Ну ладно, к делу: понятно, что кто-то вошёл к Земляникину, кто-то, кого он знал. Потом этот кто-то взял из коллекции Земляникина некий предмет и ушёл. Земляникин бежал за ними и был убит.

– Ты понюхай чашку. – Академик ткнул в одну из них, и старики склонились над столом.

– И верно, амплификатор. Но зачем им амплификатор? Хотели бы его зарезать, зарезали бы здесь. Зачем подчинять себе чужую волю, да ещё с таким унылым результатом?

– Мы ещё не знаем, кто это, – вдруг это обычные воры. Вернее, похитители диковин – в прошлом году чучело двухголовой черепахи из коллекции князя Епанчина продали тысяч за сто. Всё может быть.

Я с тайным восторгом слушал этот странный разговор и ждал, глядя в окно.

Там совсем рассвело, и по свежевыпавшему снегу вдруг, дробно ступая копытцами, прошло стадо свиней. Свиней подгонял человек, похожий на дворника в своём длинном фартуке, – он поддавал задней свинье лопатой по заду, и она, обиженно хрюкая, подталкивала своих подруг.

Наконец мы покинули кабинет несчастного Земляникина.

* * *

Прошел месяц. Старший Терехов требовал, чтобы его возили по антикварным лавкам и реставрационным мастерским, выбирая их по какому-то, лишь одному ему ведомому списку. Когда его сын не мог этого делать, то старика возил я.

Однажды мы приехали на Пречистенку, в Академию художеств.

– Ты войдёшь и скажешь, что из пожарной инспекции, – сказал Терехов-старший.

На заднем сиденье действительно лежала куртка его сына. Там же валялась и фуражка.

– А дальше?

– А дальше ничего не говори.

Мы вошли, и навстречу нам из-за стола поднялась девушка.

Заготовленная фраза получилась какой-то невнятной, и я как дурак разглядывал девушку. Однако старик смотрел не на хозяйку, а куда-то мимо, на подоконник.

– Я реставратор… – Голос её был тягуч как мёд, и я уставился в пол, только и успев подумать: «Что это я – как мальчик?» Женщина продолжила: – Я одна у нас работаю с металлом и деревом. Никаких проблем с проводкой. Пайки тоже нет. Жалоб не поступало.

Старик смотрел в сторону.

Перехватив его взгляд, девушка проронила:

– Да, я работаю с частными заказами, но это и так понятно…

Я подумал, что хорошо бы прийти сюда ещё несколько раз, чтобы что-нибудь проверить.

Мы вышли из мастерской, и тут я поразился тому, какая перемена произошла со стариком. Тот был бодр и весел, будто что-то радостное и светлое приключилось только что с нами.

– Так, ты не мешай, я пока позвоню. – И старик полез в карман. Дозвонившись, он крикнул в трубку: – Сундучок Фальцфейна! Я только что видел сундучок Фальцфейна!

Затем старик помахал телефоном в воздухе, будто разгоняя невидимый дым, подумал и снова потыкал в экран согнутым пальцем и сказал кому-то другому:

– Миша,