Этого хватит, чтобы я подготовила документы и придумала, как вытащить тебя чисто. Тебе не нужно решать всё прямо сейчас. Только прошу тебя, не делай глупостей. Не истери. Не кидайся к нему с обвинениями. И не свети этим чёртовым чемоданом перед его носом.

Она захлопывает крышку чемодана. Пинком задвигает его обратно под кровать.

— С мамой я помогу, — повторяет она. — Деньгами тоже. Тебе нужно лишь решиться.

— Почему я вообще должна тебе верить?

Элла медленно шагает к двери. На пороге оборачивается через плечо.

— Можешь этого не делать. Можешь и дальше верить Андрею. Но посмотри, куда тебя это привело.

Она выходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Глава 47

Вера

Под одеялом темно, жарко и душно. Воздуха почти нет, но я всё равно не высовываюсь. Страшно. И меня всю трясёт как в лихорадке.

Плачу тихо в подушку, кусая край наволочки, чтобы не сорваться в голос. Слёзы уже давно намочили и щёки, и волосы у висков, и ворот домашней футболки, а я всё никак не могу остановиться. Меня будто разорвало изнутри, и теперь из этой дыры льётся боль, ужас, отвращение к самой себе, и то липкое, жгучее неверие, которое не даёт даже вдохнуть нормально.

Я снова и снова прокручиваю смерть Макара.

Раньше я всегда видела её одинаково: пустая платформа, ветер, резкий свет фар, его пошатывающаяся фигура у края. Нелепая, страшная случайность, которую я сколько ни пыталась принять, всё равно не могла до конца осознать.

А теперь картинка сломалась. Перекроилась. Воображение, как больной художник, с остервенением переписывает её заново, слой за слоем.

Теперь я вижу там Андрея.

Высокую, чёрную фигуру за спиной Макара. Тяжёлую мужскую ладонь между лопаток. Одно короткое, уверенное движение. Толчок. И поезд, вылетающий из темноты, как смертельный приговор.

Зажмуриваюсь до звёзд под веками, но это не помогает. Картинка не исчезает, наоборот, становится только ярче. Я слышу грохот состава. Вижу лицо Макара за секунду до удара. Изумлённое. Не понимающее.

И за этим лицом сразу встаёт Андрей. Спокойный, собранный, хладнокровно лишивший жизни человека лишь потому, что тот был косвенной грозой на пути к достижению цели.

Меня передёргивает от одной этой мысли.

А я ведь влюбилась в него.

Позволила себе провалиться в эти чувства, как наивная дура. Отдала ему то, чего никогда больше никому не собиралась отдавать: своё сердце, тело, веру. Всё самое живое, что ещё оставалось во мне после гибели Макара, после трагической потери дочери.

Что, если Элла не лжёт?

Если всё это время я спала с человеком, который сначала убил моего мужа, потом украл моего ребёнка, а теперь добрался и до меня?

Зажимаю рот ладонью, чтобы погасить громкий всхлип.

Нет. Нет. Нет…

Внутренности снова сводит судорогой. Поджимаю колени к животу, сворачиваюсь под одеялом в жалкий, дрожащий комок. Если сейчас не остановлюсь, просто задохнусь в собственной панике.

За дверью слышатся спокойные, твёрдые шаги.

Замираю.

Одеяло тут же становится не защитой, а ловушкой. В нём жарко, как в печи, но вылезти наружу не хватает храбрости.

Я знала, что он придёт. Где это видано, чтобы няня валялась в постели, пока отец сам развлекает ребёнка? Но я так и не нашла в себе сил спуститься вниз после разговора с Эллой.

Шаги приближаются. Останавливаются у двери. Секунда тишины сменяется негромким стуком.

— Вера?

Сердце так громко бьётся о рёбра, что мне кажется, Андрей услышит и обо всём догадается.

— Вера, ты здесь?

Поспешно вытираю лицо краем одеяла, судорожно втягиваю носом воздух и только потом заставляю себя ответить:

— Да, — всё же высовываюсь из-под одеяла.

Андрей стоит у двери, хмурый, напряжённый. Глаза скользят по моему лицу, подмечают и опухшие веки, и мокрые щеки, и красный нос.

— Что с тобой? — Подходит ближе.

Мгновенно сажусь, подтягиваю одеяло к груди.

— Ничего. Всё нормально.

— Ты плакала.

— Просто плохо себя чувствую. Наверное, заболела.

Андрей тянется ко мне ладонью, собираясь коснуться лба, проверить температуру, но я дёргаюсь назад так резко, что сама пугаюсь этого движения.

На лице его мелькает то ли удивление, то ли боль, но исчезает так быстро, что я почти убеждаю себя: показалось.

— Прости, — торопливо выпаливаю. — Я… просто вся разбитая. Кажется, вирус какой-то. Не хочу, чтобы и ты заразился.

— Я понимаю, что за последнее время на тебя много всего навалилось. Такой стресс не может не отразиться на здоровье.

Я молчу.

Он садится на край кровати, но не слишком близко.

Эта сдержанность. Эта идеальная дозировка заботы. Ни одного лишнего движения. Ни одной грубой ноты. Как будто он очень хорошо знает, в каком количестве нужно давать человеку тепло, чтобы тот не заметил, как попал под тотальный контроль.

— Вера, я не хочу быть навязчивым, но у меня есть хороший психиатр. Очень грамотный специалист. Если хочешь, я попрошу его тебя посмотреть. Он поможет. Поставит диагноз, подберёт препараты, если нужно.

Меня словно ледяной водой окатывает.

Внутри всё стынет мгновенно, до самых пяток.

Я не вижу в нём больше мужчину, который волнуется. Я вижу опасность. Шаг за шагом, очень мягко и правильно подводящую меня к той самой клетке, в которой давно уже живёт Элла.

Сначала убедить, что со мной что-то не так. Потом посадить на таблетки. Притупить волю. Сделать удобной. Тихой. Податливой. А если не выйдет — толкнуть под поезд.

Стискиваю край одеяла так, что суставы пальцев ноют.

— Не стоит. Всё правда в порядке. Это просто вирус.

Андрей прищуривается. Ему явно не нравится ни мой тон, ни мой взгляд, ни то, как я теперь держусь от него на расстоянии, будто он не человек, а огонь.

— Уверена?

— Да.

— Вера…

— Я правда просто устала. Ничего серьёзного.

Он молчит.

Разглядывает меня так, словно пытается докопаться до того, что я прячу глубоко внутри себя. Просвечивает этим своим безупречным сканером. А я съёживаюсь.

Боюсь его.

Не потому, что он жёсткий. Наоборот. Потому что он до боли нормальный. В нём нет ничего, за что можно было бы ухватиться как за доказательство того, что передо мной чудовище. Только гнетущее беспокойство, разрастающееся под рёбрами.

Если бы он орал, давил, приказывал, я бы понимала, чего бояться.

А он сидит рядом в домашней футболке, уставший, красивый, до нелепого притягательный, и предлагает мне врача так, как предложил бы любой мужчина