люди. И они тоже измеряют свой окружающий мир близостью. И поскольку эти окружающие миры связаны с моим, различные измерения перетекают друг в друга, оказывая взаимное влияние. Мы измеряем сообща. Благодаря этому исследование становится диалогичным. Близость – это интерсубъективное измерение. Она измеряет бытие, которое я делю с другими людьми в мире. Я случайно встречаюсь с другими людьми во время моего исследования в моем окружающем мире. Поэтому они более или менее близки мне, более или менее интересны. Я должен приложить масштаб близости к другим. Но когда я встречаюсь с ними, мы можем вместе измерять наш окружающий мир. Так жест поиска снова становится жестом, который ищет другого.

Это придает исследованию «прогрессивный» ход, но совершенно не в смысле буржуазного «прогресса». Буржуазное исследование – это дискурс, утопической целью которого является всё более объективное познание мира. Сегодня исследование становится диалогом, утопическая цель которого – всё более интерсубъективное познание наших жизненных обстоятельств. Утопический результат буржуазного исследования – это техника, которая позволяет полностью манипулировать предметным миром. Сегодня утопический результат исследования состоит в том, чтобы оптимальным образом трансформировать жизненные обстоятельства и приблизить возможности – телематика. Для такого рода исследования нет никакого линейного прогресса. Прогресс – это скорее взаимное сближение с целью создания общих возможностей.

Это неизбежно приводит к изменению модели. Для буржуазного исследования образцом времени был поток, который течет из прошлого в будущее через воображаемую точку под названием «настоящее». Образцом для пространства был пустой трехмерный ящик, центр которого устанавливался конвенционально, а оси его терялись в бесконечности. Сегодня нам приходится создавать совершенно иную модель окружающего мира. Мы больше не можем проводить различие между временем и пространством. Центральной точкой нашей модели служит настоящее, и настоящее – там и тогда, где и когда мы есть вот здесь. Со всех сторон настоящее осаждают события, и следовательно, все стороны – это будущее. Но все стороны – это и пространство событий. Настоящее и будущее поэтому представляют собой пространственно-временные понятия. А что касается прошлого, то оно перестало быть измерением времени, которое располагается на том же уровне, что настоящее и будущее. В нашей модели прошлое – это аспект настоящего, которое доступно в форме памяти или утрачено в форме забвения. Память и забвение – это тоже временные понятия.

Становится видно, что новая модель, возникающая на почве изменения жеста поиска, сказывается и на самом жесте. Это видно по историческим исследованиям. Мы больше не можем прикладывать буржуазную арифметическую шкалу к историческим событиям. Речь о разделенной на годы, столетия и геологические эпохи шкале, нулевая точка которой теряется в бездне прошлого и которая заканчивается в настоящем. Мы вынуждены прикладывать к историческим событиям логарифмическую шкалу, нулевая точка которой – настоящее, а деления становятся тем более тесными и размытыми, чем дальше шкала уходит в так открытую бездну памяти и забвения. Это значит, что мы больше не можем объяснять настоящее – прошлым, ведь настоящее для нас – исходная точка. Для нас настоящее больше не открыто прошлому; оно открыто будущему. Поток событий отныне движется для нас не из прошлого в будущее, но из будущего – в настоящее. Это значит, что наш жест поиска перестал быть буржуазным – жестом, направленным вниз, то есть размышлением, обращенным в прошлое.

Разумеется, смена модели изменяет и все параметры жеста до единого: физический и психологический, социологический и экономический. Но как раз в случае с историческим параметром становится видна революционная сторона этого изменения. Мы больше не можем проецировать прошлое в будущее посредством кривых развития, статистики и футорологических предсказаний. В нашей модели течение времени направлено в обратную сторону относительно подобных проекций. Мы больше не проецируем прошлое на будущее – мы набрасываем вперед самих себя. Именно это наилучшим образом обнаруживает новую структуру жеста поиска: он есть проекция самого себя в будущее, которое наседает со всех сторон, – набросок сценариев на будущее. Это значит, что жест поиска стал человеческим: словно длинными руками примата мы вновь тянемся к чему-то несущественному.

Наши жесты меняются. Это значит, что вот-вот изменится и наш способ бытия. Речь идет о затяжном и болезненном кризисе. Многие из наших жестов по-прежнему отличаются традиционной структурой. Другие удивляют, а потому иногда отталкивают. Новое всегда монструозно. Нам стало трудно ориентироваться во всем этом многообразии старых и новых жестов, потому что его можно наблюдать не только у других. Мы и сами совершаем свои жесты таким противоречивым способом. Наш кризис – не просто внешний кризис. Он в то же время в строгом смысле слова наш.

Но возможность ориентации существует. Потому что жест поиска по-прежнему остается моделью для всех наших жестов. В соответствии с предложенным здесь тезисом, затяжное и мучительное превращение этого жеста лежит в основе изменения всех остальных наших жестов. Это превращение можно наблюдать во всех областях исследования: как в физике, так и в биологии, как в экономике, так и в археологии. В основе своей это не столько методологическая, сколько онтологическая революция. Или, если угодно: речь идет о новой вере, которая рождается в муках. Поэтому наши жесты и меняются; наша действительность схвачена в момент ее превращения. Мы перестали думать, что действительность – это мир противостоящих предметов и что человеческий дух противопоставлен этому миру. Мы начинаем верить, что действительность – это факт того, что мы экзистируем в мире с другими. Но разве эта вера в других не является старой иудеохристианской, а также «гуманистической» и марксистской верой в новой форме? Разумеется, но интересно другое. Интересно, что речь идет о новой форме. И что эта новая форма интересна, можно увидеть именно по тому, как сегодня меняется жест поиска. Вместо раздумья, закапывающегося в основания, он становится вдаль простертым устремлением к возможностям, которые нужно приблизить.

Приложение

К общей теории жестов

1. Мотив

Общая теория жестов могла бы служить инструментарием для ориентации в той ситуации, в которой мы находимся относительно вещей и людей. Она была бы теорией-«интерфейсом», потому что в ней были бы синтезированы разные дисциплины; в особенности разнообразные антропологии, психологии, нейропсихология и теория коммуникации. Тем самым она была бы теорией, которая движется поперек ветвей древа наук и, главное, преодолевает разделение на науки о природе и науки о духе. Это отразилось бы не только на их методологии, но и на постулируемой ими «свободе от ценностей». Это значит, что она была бы осведомлена о своем инструментальном характере и, пользуясь методами так называемых точных наук, была бы вовлечена в преобразование человека. Поскольку она была