сделал все от меня зависящее, чтобы свести к минимуму вероятность их гибели.

– И это все, что вам удалось выяснить?

– Да. И через месяц после того, как я рассказал об этом младшему Адзури, он погиб.

Затуманенный взгляд на секунду проясняется. Судя по выражению лица, Тенфолд понял, что слишком разоткровенничался. Он хочет что-то сказать, но я его останавливаю:

– Помню-помню. Если проболтаюсь, вы отправите меня домой отдельными посылками. Представляю себе картину.

– Хорошо.

– Что ж, было приятно познакомиться, капитан. – Внезапно я чувствую сильную усталость. – А теперь я оставлю вас наедине с вашим напитком.

Я встаю и смотрю на Тенфолда: он разглядывает огонь в камине. Только побелевшие костяшки пальцев выдают напряжение. Я уже собираюсь махнуть рукой и уйти, но вновь обращаюсь к нему:

– Еще один вопрос. Зачем… зачем вы рассказали Адзури? Ему не нужно было это знать. Разве вас не беспокоило, как он поступит?

Тенфолд отворачивается от камина, на этот раз глаза у него, похоже, в порядке. Пламя забрало все сожаления, на секунду его охватившие. Полезный прием, надо запомнить.

– Говорю же, я хотел, чтобы он перестал задавать вопросы.

Тряхнув головой, я внезапно будто трезвею: я что-то нащупал и не собираюсь упускать.

– Можно же было просто солгать.

На секунду мне кажется, что Тенфолд пропустит это мимо ушей и снова уставится в камин, однако он принимается быстро выкрикивать слова, почти как придуманную задним числом отговорку:

– Во время нашествия серых у меня погибла дочь. Когда мы спасались бегством, ее застрелили. Пуля серых попала в самое сердце. Она умерла у меня на руках. Превратилась в пепел, и ветер швырнул его мне в лицо. У нее была самая прелестная на свете улыбка и глаза ее матери. Каждый раз, когда я думал о тех, кого убил в войнах, и о тех, кого в них потерял, ее смех возвращал меня к жизни. Никому другому это было не под силу. Только ей. Я уже стал забывать, как она выглядит, когда познакомился с младшим Адзури. По моим рассказам он написал ее портрет. Ничего мне об этом не сказал, а просто однажды подарил. Портрет был безупречен. Не знаю, как ему удалось, но это была она. Теперь я вновь слышу ее смех. Если бы не этот портрет, я бы уже давно вышел за городские стены и позволил серым забрать меня. Если вы делаете то, о чем я думаю, то делайте это хорошо. И делайте это ради него.

Не знаю, что на это ответить, и просто ухожу.

Хлопнув еще пару стаканов, дабы остыть после жаркой встречи с Тенфолдом, покидаю «Камыши» и говорю себе, что не пьян. Приходится несколько раз напомнить себе об этом, потому что шатающаяся походка заставляет усомниться в собственных словах. В данный момент сложно сказать, где начинается игра и заканчивается реальность, в которой известно, сколько я выпил. Зацепившись ногой за порог, я вываливаюсь во внутренний дворик. Стойте-ка. Почему нет кареты? И где охранники, приставленные для моей защиты (или чтобы первый лорд держал меня под колпаком – одно из двух)? Оглядываюсь по сторонам и чувствую, как хмель улетучивается, а вместо него внутри возникает гнетущее ощущение: что-то идет не так. Или в данном случае – ощущение «о, черт меня дери, ты в чем-то просчитался, Джейкоб, неуклюжие твои мозги». Во дворе зловещая пустота. Я чувствую: за мной наблюдают. Люди часто так говорят, только сейчас я действительно это ощущаю. Как еле уловимая вибрация в воздухе. Сам не пойму, что это, но мне оно совсем не нравится.

«Слишком быстро ушел, по-моему», – говорю я себе, вполне уверенный, что язык мой больше не заплетается. Но, едва сделав шаг, замечаю у ворот чью-то фигуру, преградившую мне путь. Он стоит в тени, но по силуэту в мерцающем свете факела я понимаю, что передо мной колдун, потому что на нем мантия. Однако мантия не принадлежит ни одному из пяти видов магов. Она черная. Значит, колдун-инкогнито. Лицо скрывает маска. Не по душе мне такой поворот.

На секунду оглядываюсь, за это время фигура успевает исчезнуть. Вновь поворачиваю голову назад – и вот он, стоит у меня за спиной. Никто не перемещается в пространстве так быстро. Ладно – почти никто.

«Когда ты опрокидываешь пару-тройку кружек, Джейкоб, читать твои мысли проще простого».

– Свет Люца, – говорю я, и это звучит скорее как утверждение, а не восклицание. – Окаянный Свет Люца, – повторяю я, решив, что в первый раз прозвучало недостаточно экспрессивно. – Ты нейрас.

«Соображай, квантас, ты способен на большее».

– Ты разговариваешь прямо у меня в мозгу. Ты из тех самых нейрасов?!

«Судя по всему, именно так».

– Я думал, вы все погибли.

«Неужели? Советую быть поосторожнее с мыслями, когда ты рядом со мной».

– Вы могли разжечь войну, просто находясь в Светопаде, – изрекаю я, не вполне понимая, что происходит, но надеясь, что сумею как-то выкарабкаться.

«И все же – вот он я перед тобой», – думает колдун.

– Возможно ли, что мне в медовуху что-то подсыпали?

Вопрос я задаю скорее себе, чем ему. Если да, то это объясняло бы, откуда возникло видение и голос, что звучит у меня в голове. Колдун передо мной – тень. После Войны двойников вампиры казнили всех теней. На то была веская причина, потому что это не среднестатистические нейрасы, читающие мысли. А совершенно другие. В конце войны, когда волки и вампиры пусть и нехотя, но все-таки заключили мир, тени вмешались и практически уничтожили остатки их измотанных армий, устроив телепатическую схватку. Есть причина, по которой та война зовется Войной двойников, а не великой войной, и эта причина сейчас стоит передо мной.

Он приближается ко мне, этот призрак дня вчерашнего. Большого смысла двигаться нет. Мне известно, на что он способен. Возможно, дело в согревающем действии спиртного, но я ощущаю поразительное спокойствие.

Он останавливается прямо передо мной и поднимает маску. Я вижу глаза, и в это мгновение есть только один ответ.

– Я знаю, что в действительности сейчас лежу в «Камышах» лицом вниз на кафельном полу, а вот это все – сон призрака, – говорю я, как будто о чем-то самом обычном. – Я это знаю, потому что смотрю в лицо нейраса Синассиона.

Синассион на миг отводит глаза, и кажется, будто два солнца изменили свое положение. Сфокусировать взгляд на чертах его лица невозможно.

– Постой-ка, – до меня медленно начинает доходить, – а почему ты вообще со мной разговариваешь?.. О… А, понимаю.

«Не стану злорадствовать, Джейкоб, и извиняться тоже не стану.