сёгуна и, по сути, являясь главнокомандующим армией, Сиба описывает своего подопечного:

Натура Ёсинобу влекла его к ратным подвигам. Личностью, которую он почитал более всех в ту эпоху, был не Вашингтон – из гражданских, приведший Америку к победе, а Наполеон – великий полководец, сумевший усмирить охваченную хаосом Францию и провести множество победоносных кампаний, тот, кто в конце концов самолично возложил на себя императорскую корону.

Ёсинобу был человеком, можно сказать, двойственным, расчетливым и осмотрительным. Он не стеснялся говорить и провозглашать противоположное тому, что думал. Казалось, сёгун мог сыграть любую роль с профессиональной театральностью – даже в таком принципиальном вопросе, как отношение ко все более предъявляющим претензии иностранным державам: вступить ли в бой, чтобы попытаться изгнать их, или же смириться с их вторжением? Если он и был актером, то актером высшего класса, и он всегда оставался на сцене, не позволяя занавесу опуститься перед ним.

Именно эта чрезмерная склонность к макиавеллизму, а также то, что даже самым верным его вассалам трудно было отличить в нем прозорливого политика от заговорщика, в конечном счете привели к тому, что он, почувствовав неумолимое падение занавеса, отказался от борьбы, даже если это и выглядело как предательство возложенных на него надежд. И конечно же, во благо его репутации не послужило последнее политическое и одновременно военное решение сёгуна – бегство из Осакского замка. Он покинул его накануне самой важной битвы, чтобы вернуться в Эдо и найти выход для себя и своей семьи. Но дело в том, что Ёсинобу – как объясняют нам Сиба Рётаро и историческая дорама – умел видеть то, что другие не видели. Он понял, что мятеж Сацумы, Тёсю и Тосы был смертельно опасен для сёгуната, потому что тот был конструкцией, основанной лишь на договоре верности между самым могущественным даймё и другими феодалами. Если же союз распадался, то рушились экономические, военные и юридические основы сёгуната, а император неминуемо вновь брал на себя роль источника и гаранта национального единства.

Словом, ко всеобщему удивлению – как друзей, так и врагов, – Ёсинобу подчиняется императору. Он отказывается от всей своей власти во имя неизбежного триумфа современности и, вместо того чтобы плыть против течения, позволяет волнам нести себя. Именно в этом и заключается его великая заслуга, то, что окутывает ореолом благородства его поражение: не упорствуя в продолжении бесполезной и проигранной битвы, он не только спас множество человеческих жизней, но и внес вклад в становление Японии – такой, какой мы знаем ее сегодня.

Нарушая правила на велосипеде

Жизнь на тротуарах

На дворе стоял 1970 год, когда в Японии вступило в силу постановление, запрещавшее велосипедистам ездить по тротуарам. Нам, неутомимым пешеходам, – этот запрет казался в высшей степени справедливым, впрочем, судя по нашим ежедневным наблюдениям, – ни одним другим законом не пренебрегали столь непринужденно, будто его и вовсе никогда не существовало. В этом вопросе друг другу противостояли две вполне определенные категории японцев: «нормальные» – законопослушные и уважающие институты власти, иной раз даже чрезмерно, и владельцы велосипедов – безответственные анархисты, хаотичные творцы. Возможно, на наше восприятие повлиял район Токио Васэда, где мы обычно жили, потому что он был буквально наводнен студентами на велосипедах. Весьма вероятно, что те же самые люди, которые могли наехать на вас на тротуаре, которые взрывались раздражением, стоило вам остановиться или сменить курс, без своего велосипеда оказывались дисциплинированными, вежливыми и заботливыми. Известно, что человек меняет поведение и образ мыслей в зависимости от той роли, которую он призван исполнять, и в нашем случае социология придется очень кстати. Приверженцы порядка, старающиеся не причинять неудобства ближним и умело управляющие людским потоком, – таково определение велосипедистов, которое сформулировали столетием раньше в ознаменование счастливого союза жителей Японии и этого замечательного средства передвижения. Данное определение вполне согласуется с длинной парковкой для велосипедов вдоль одной из улиц, ведущих к университету и общежитию. Но когда те же самые люди, что аккуратно парковали свои велосипеды в специально отведенных для этого местах, разъезжали по тротуарам бульвара Васэдадори, они сеяли тревогу среди пешеходов, а иной раз были попросту опасны.

Основная проблема, конечно, не в нетерпимости велосипедистов, а в том, что узкие тротуары, деревья, рекламные баннеры около ресторанов, автобусные остановки и всевозможные изгороди ничуть не способствуют свободе передвижений. Кроме того, Васэдадори идет под уклон, и нет большей радости для велосипедиста, чем стремительный спуск: скорость, бесстрашие и возможность продемонстрировать ловкость и отвагу – традиционный арсенал всякого самурая. Несомненно, тот факт, что велосипед стал частью повседневной жизни японцев как раз тогда, когда заканчивалась эпоха самураев, чистая случайность. Однако на совпадение все-таки обратили внимание, ведь трудно не заподозрить какую-то взаимосвязь между этими двумя событиями, особенно если смотреть на мир с иронией.

Именно такой взгляд и был у Сосэки Нацумэ, написавшего «Дневник велосипеда» (Jitensha nikki) – произведение, которое родилось из письма другу, поэту Масаоке Сики. В 1903 году «Дневник велосипеда» был опубликован в журнале Hototogisu. Это гротескные записки Нацумэ о своей тоскливой повседневности, когда он жил в Лондоне. Песня Лучо Даллы «Грядущий год» прекрасно передает смысл этого послания*. В конечном счете все неизменно складывается в мрачную картину, созвучную депрессивному состоянию автора. Нельзя говорить о том, что перед нами объективный анализ реальности, однако среди прочего в нем есть любопытная подробность: Нацумэ, бесспорно, питал искреннее отвращение к велосипеду – средству перемещения, которое казалось ему чуждым, ненадежным и вызывающим тревогу, хотя друзья писателя пытались убедить его в обратном. Нацумэ в своем отчаянном стремлении найти хоть какой-то смысл в велосипедных прогулках очень тонко подметил черту менталитета велосипедистов, и его замечание в точности совпадает с тем, что спустя сто лет можно наблюдать каждый день на тротуарах Васэды и во множестве других районов Токио.

Я пока не решаюсь на серьезные вылазки вроде длинных поездок, но нахожу по-настоящему забавным, например, мчаться на велосипеде вниз с вершины спуска, не останавливаясь до самого конца.

Спуск подобен пению сирены, что манит и обманывает моряков, и Нацумэ предостерегает: авария может случиться в любой момент.

Я лечу, быстрый, как ветер. <…> И вдруг у меня на пути – какой ужас! – около пятидесяти школьниц, идущих навстречу ровным рядком. Я уже ничего не могу поделать, даже сохранить невозмутимый вид не в силах, – а ведь я в обществе дам. Обеими руками я вцепился в руль, сгорбился, правая нога пинает пустоту.

Стоит вспомнить близкий по духу творчеству Нацумэ, но, напротив, исполненный любовью к «двухколесному» другу автобиографический очерк под названием «Велосипед» (Jitensha). Его автор Наоя Сига – еще один тонкий наблюдатель перемен, происходивших в Японии в начале XX века. Писатель уточняет, что в то время он был еще мальчиком, так что речь идет примерно о тех же годах, которые описывает Нацумэ.

Велосипед Сиги – также без современных тормозов, замедлить его можно лишь вращая педали в обратную сторону. Подобно Нацумэ, Сиг описывает спуск и подстерегающую опасность – коварный перекресток.

Здесь ирония сочетается с культурными аллюзиями: Сига вспоминает легендарного японского воина Ёсицунэ Минамото-но, проводя смелую параллель между отважным героем, обреченным на падение, и такими же отважными велосипедистами, которым тоже суждено падать – не метафорически, а вполне реально.

Однажды я поехал играть в теннис к Макино, который жил на вершине так называемого Холма христиан, и на обратном пути я решил скатиться вниз. Мой велосипед был без тормозов, я подался всем корпусом вперед и напряг ноги, чтобы сдерживать педали. Так я съехал с самого верха до