Слава на камбузе. Бербазовские повара, а по-флотски — коки, готовили вчетверо меньше обычного, заполняя свободное время байками.

Занятнее всех говорил шеф-повар Савелий Лукич Белобров, ветеран части. Он был когда-то мичманом, потом, отслужив положенный срок, ушел в запас и остался работать в столовой по вольному найму.

— Вот ты, юный друг, — хитровато глянул он на Славу, — сумеешь, к примеру, приготовить хинкали?

— Мы его в учебном отряде по грузинской кухне проходили.

— Пройти одно, а состряпать совсем другое… А вот нас в войну, да и в первые мирные годы не очень-то просвещали. Тогда все месячное меню на пальцах можно было пересчитать… И довелось мне однажды жутко оконфузиться! — Чувствовалось, с удовольствием вспоминал Лукич о молодых своих годах, даже в глазах пряталась лукавая смешинка. — Помню, году, кажется, в сорок шестом, пожаловал сюда к нам сам морской нарком. Поручили, значится, мне сготовить для него эти самые хинкали, а я о таком занятном блюде слыхом не слыхивал. Выдал мне начпрод рецепт из кулинарной книги, держу его перед глазами, а самого мандраж берет: как бы чего не перепутать. И учудил-таки со страху: бухнул в мясной фарш вместо красного перца горсть томатного порошка. А попробовать не сообразил. Даже перекрестился, когда поволокли мою стряпню знатному гостю. А чуть погодя примчался на камбуз дежурный, брови на лбу. «Пошли, — говорит, — тебя начальство требует!» Захолонуло у меня все внутри, выхожу в зал сам не свой, а навстречу мне из-за стола адмирал поднимается. Высокий, моложавый, только виски чуток закуржавлены. Улыбается мне и спрашивает: «Это вы, товарищ мичман, хинкали приготовили? Только каким образом вы узнали, что мне врач все острое категорически запретил?»

— Повезло тебе, Лукич! — воскликнул, смеясь, один из коков. — А я вот недавно грибной суп пересолил, так начпрод медведем рявкнул: «За ваш счет спишу в отходы!»

В раздаточную заглянула официантка.

— Подь на место, Слава, — сказала она. — Там начальник клуба гостей кормить привел.

Шлепаков поспешил в кают-компанию. Поздоровался со старшим лейтенантом и киношниками. Подал им обеденное меню.

— Нам, Славич, борща флотского со дна погуще! — шутливо распорядился Старков. — А на второе тащи, что повкусней!

— Слышь-ка, сынок, — окликнул вестового шеф-повар, когда тот снова появился возле раздаточной. — Спроси вон у того сивого мужика, что справа сидит, не Шапкин ли его фамилия?

— Он и есть Шапкин Василий Фомич. Я еще вчера с ним познакомился. А что?

— Так он же с батькой твоим на одной «малютке» плавал! Сигнальцом у них был.

— Не может быть, Савелий Лукич! Вы чего-то ошибаетесь. Я с ним уже говорил на эту тему.

— Верно я говорю, сынок. Сигнальца этого я очинно даже хорошо знал. Приятельствовали, а жена моя, Ольга Ивановна, когда-то с его подружкой в одном бараке проживала. Сейчас я халат и колпак скину, выйду в зал с ним покалякать.

Шеф-повар появился в кают-компании, когда гости заканчивали трапезу. Остановился возле стола, кивком поприветствовал всех сидящих, потом обратился к Шапкину:

— Ну здравствуй, что ли, Василь!

Тот удивлено вскинул голову.

— Не узнаешь, стал быть, давнишних приятелей? Савелий я, Белобров.

— Неужели Сева? — приподнялся со стула Шапкин. — Куда же кудри твои подевались?

— Кудрями моими жена подушку набила, — провел рукой по лысой макушке шеф-повар. — Придется у тебя на развод позычить. Ты что же это, моряк, как сквозь землю провалился? Твои кореша уже несколько раз тут собирались. В последний раз на тридцатилетие Победы приезжали. А о тебе по-разному толковали: одни говорили, что загинул ты на рыбном промысле, другие, будто срок ты получил и загремел в края отдаленные…

— Враки все это, — поспешно ответил Шапкин. — Просто дела замордовали. — Он заметил, что стоящий неподалеку Слава Шлепаков прислушивается к разговору. — Мы с тобой, Сева, обязательно встретимся и как следует побеседуем. Вечерком. Согласен?

— Я в девятнадцать сдаю смену, Василь. Тогда и айда ко мне домой! Ольга Ивановна ужасть как обрадуется. Ты знаешь, она мне двойню родила. Сына и дочку. Взрослые уже, в Ленинграде учатся.

— Хорошо, Сева, после обо всем переговорим.

— А ты знаешь, Василь, что Аннушка тоже здесь? — не унимался Белобров.

— Знаю, Сева. Виделись уже. Ты меня извини, у нас тут дел невпроворот.

— Так мы тебя ждем, Василь! — наконец откланялся шеф-повар. — Ольга Ивановна плов по-узбекски заделает. Пальчики оближешь!

— Приду, Сева, обязательно приду.

«На какой ляд я гостевать согласился? — досадовал Шапкин у себя в гостиничном номере. — Весь вечер придется то мусолить, о чем и вспоминать не хочется». Он достал из дорожного портфеля припасенную на всякий случай бутылку армянского коньяка, завернул ее в газету. Повязал на шею пестрый галстук, презрительно глянул на свое отражение в зеркале и хлопнул дверью.

Белобровы жили в осанистом кирпичном доме, который отличался от столичного лишь тем, что в просторном подъезде Шапкин не увидел лифта. Пришлось подниматься по обшарпанным ступеням бетонной лестницы. На площадке четыре обитые разноцветным дерматином двери с кнопками электрических звонков за косяками. Невольно припомнилось Шапкину, что в двери бараков стучали что есть силы кулаками, а то и каблуками кованых сапог.

Хозяева встретили гостя в тесноватой прихожей. Располневшая тугощекая женщина — разве признаешь в ней худенькую, словно камышинка, хохотушку Оленьку? — звонко чмокнула Шапкина в губы.

— Ох, Васенька, ты ли это? Уж не думала, что придется свидеться… — Она смахнула слезу с ресниц, шепнула на ушко: — Нюра-то тоже обещала быть.

«Этого еще не хватало», — расстроенно подумал Шапкин, но пришлось молча кивнуть в знак согласия.

Савелий Лукич вырядился в праздничный пиджак с тремя рядами орденских ленточек возле левого лацкана.

— А ты почему награды свои не носишь? — спросил он гостя. — У тебя, я помню, даже боевой орден был?

Шапкин неопределенно передернул плечами.

— Я тоже не носил, только как-то услышал по радио хорошую песню, а в ней слова: «Фронтовики, наденьте ордена!» В тот же день заказал новую колодку, А из всех наград мне вот эта самая дорогая, — тронул рукой Белобров голубую ленточку с зеленой полоской посредине. — За оборону Заполярья. В этой медали молодость наша, Василь.

— Где она теперь, эта молодость? — усмехнулся Шапкин.

— Лично у меня вот здесь, — приложил ладонь к груди, там, где сердце, Савелий Лукич. — Все боевые товарищи в моей памяти рядом стоят — и живые и мертвые. О командире-то своем, Илье Ефимовиче Марусевиче, слыхал? Жаль его, отчаянной храбрости был моряк, всю войну прошел — уцелел, а тут — в автомобильной катастрофе…

Он провел гостя к накрытому столу.

— Садись, Василь, и давай с тобой вдвоем опрокинем по махонькой за то, что довелось нам пережить и чтобы не выпало такого на веку нашим детям!