смахнуть пыль в квартире. Протерла зеленой бархаткой полированный секретер, любовно рассадила на нем растрепанных Светланкиных кукол. Любила внучка делать замысловатые прически из капроновых косичек своих молчаливых подружек. «Добру перукарню учинила доченька! — смеялся зять Богдан. — Быть тебе жиночьим майстером!» Как там гостится на Украине бабушкиной любимице? Трех недель не минуло с тех пор, как проводила Светланку с Татьяной к Чернобаям-старшим, а уже тоска свербит под сердцем. Неужто и вправду старость подкрадывается? Весной стукнуло пятьдесят четыре, нередко, расчесывая по утрам поредевшие волосы, находит в них скорбные серебряные паутинки. Да и памятью все чаще и чаще стала возвращаться в прошлое. Вчера вот мельком издалека увидела приехавших из Москвы киношников, и показался один из них похожим на давно сгинувшего из ее жизни, но не забытого человека… Вот уже и мерещиться стало невесть что.

Она быстро закончила уборку и поспешила на работу. Еще с той далекой поры, когда приходилось коротать одинокие дни и ночи, приноровилась она находить утешение на людях. Кто-то радостью с ней поделится, либо потешный анекдотец завернет, глядишь, и развеялось сумрачное настроение. Еще нравилось ей потихонечку и ненавязчиво порадеть о других. Об одном к случаю доброе словечко произнесет, другому в скучный казенный кабинет букетик цветов поставит либо забытую впопыхах форменную рубашку простирнет и повесит на место. Вот и теперь сумятит Анну Павловну новая забота: всем хорош ее молодой начальник, и статью взял, и умом, только мыкается на белом свете один-одинешенек. Найти бы Сереже, то бишь Сергею Ильичу, такую невесту, чтобы и оценила, и приветила, и обласкала…

Возле матросского клуба увидела Анна Павловна группу людей, то был Старков со вчерашними киношниками. Хотела прошмыгнуть мимо сторонкой, но старший лейтенант окликнул ее.

— Вот познакомьтесь, товарищи, — сказал он. — Это мой боевой заместитель Анна Павловна Молчанова.

Но она не заметила деликатных кивков и улыбок. Растерянно замерев на месте, она пристально смотрела на одного из приезжих. Затем неуверенно приблизилась к нему.

— Василий… Фомич? Шапкин? Или я ошибаюсь?

— Верно… моя фамилия Шапкин… — недоуменно пробормотал помощник режиссера.

— Значит, не обозналась. А меня не узнаете? Неужели я так сильно изменилась?

Растирая ладонью нервно дернувшуюся щеку, Шапкин умоляюще, словно ища у них защиты, глядел на своих соседей. Те тоже настороженно замолкли, чувствуя, что на их глазах происходит нечто необычное.

— Анюта, ты? — наконец сдавленным голосом произнес помреж.

— Она самая, Вася-Василек…

— Да тут, оказывается, встреча старых друзей, — первой из свидетелей спохватилась Карина Ферзева. — Давайте не будем им мешать, товарищи.

— Понятливая девушка, — глядя вслед уходящим, вздохнула Молчанова, потом снова повернулась к Шапкину: — Сколько лет, сколько зим прошло, Вася-Василек!

— Давненько нас судьба развела, Анюта…

— Подумать только, целая жизнь пролетела… Только ты вот нисколечко не постарел.

— Только шашель добра молодца побил.

— Семьей-то обзавелся?

— Не век же самому себе носки стирать, — желчно усмехнулся Шапкин.

— И наследники есть?

— Сына вырастил. Вымахал парнище на полголовы выше меня. В армии служит.

— Счастливый ты, Вася-Василек…

— Ну да, хлебанул счастья пригоршнями… Сама-то замужем?

— Осталась в старых девах, Вася, — с наигранной бодростью хохотнула Анна Павловна. — Лучше тебя никого не нашла, а хуже не захотела.

— Так я и поверил, — совсем успокаиваясь, усмехнулся Шапкин.

— Верь — не верь, теперь уже все равно. Прошлого не вернуть…

— В этом ты права, Аннушка. Того, что неладом вышло, уже не переделаешь.

— Супружницу-то там, в Севастополе, выбрал?

— В Ленинграде. После войны я еще десять лет бобылем скитался.

— Вот уж не подумала бы. Очень уж ты до нашей сестры охоч был!

— Молодо-зелено, Анна. Ценил лишь то, что под боком имел. — Василий Фомич достал сигареты, покрутив пачку в руках, снова сунул в карман. — Оттого не только чужие, но и свою собственную жизнь исковеркал. Себе-то поделом, а вот других жаль…

— Больно ты суров к себе, Вася, — вздохнула Анна Павловна. — Передо мной не смущайся, я ни на что не в обиде. Дело житейское: с глаз долой, из сердца вон! Не я первая, не я последняя.

Василий Фомич замолчал, огляделся по сторонам, заметив поодаль скамейку, предложил:

— Может, присядем, Анюта? В ногах правды нет…

— Присядем, Вася.

Над их головами, соприкасаясь кронами, шелестели мелкими листочками две темнокорые и юные заполярные березки, точь-в-точь такие, какими были они сами в ту далекую военную пору. Должно быть, мысль эта пришла к обоим пожилым людям одновременно, они посмотрели сначала на деревца, затем друг на друга и грустно улыбнулись.

— Расскажи о себе, Вася. Как все эти годы жил, чем занимался?

— Скучная эта история, Анюта. Множество краев я исколесил, подолгу нигде не задерживался, много дел переменил, но такого, чтобы по душе пришлось, так и не нашел.

— Но ты же на свою шахту собирался вернуться. Помню, ты же себя потомственным шахтером величал.

— После войны я совсем другим стал, Анюта. Шахта меня такого не приняла бы…

— Мудрено ты рассуждаешь, Вася. Мне этого не понять. Но коль охоты нет, не говори…

И может, одной только Анне Павловне, а возможно, обоим сразу припомнилась смурая и неуютная матросская столовая с подслеповатыми лампочками в проволочных плафонах, насквозь пропахшая неистребимым запахом флотских щей. У одной из стен ярусами вздыблены обеденные столы и длинные дощатые скамьи, возле двери в раздаточную пристроился со своими пюпитрами бербазовский духовой оркестр.

1 мая 1943 года… Анюта надела тогда единственное свое крепдешиновое платье, повязала на худенькую шею цветастую газовую косынку, она купила ее у английского матроса, когда была в командировке в Мурманске. На ногах форменные черные тупоносые ботинки с широким каблуком.

— Ох какая ты у меня сегодня раскрасавица, Нюрка! — всплеснула руками сердечная подружка Ольга. — С тобой и на танцы идти боязно. Только косу короной не накручивай, а по плечам распусти. Помнишь, как в песне:

Распустила Маша косы,

А за нею все матросы!..

— Да ну тебя, сорока! — смущенно обмахнулась Анюта.

К столовой они не шли, а летели, перепархивая через гранитные булыжники, умудрились не запылить начищенную дегтярным гуталином обувь.

В обеденном зале стоял разноголосый гомон, кое-где тянулись к потолку синеватые струйки махорочного дымка, нарушая запрет, кое-кто из краснофлотцев покуривал в рукав. Среди других заметно выделялись подводники — орденами и медалями на кителях и форменках. Зато женщин было совсем мало. Анюта с Ольгой подошли к знакомым бербазовским девчатам и не успели даже отдышаться, как грянул вальс.

Девчат мгновенно расхватали. Анюта очутилась в крепких объятиях кареглазого, скуластенького и улыбчивого старшего лейтенанта, который закружил ее так, что худо стало голове.

— Меня Костей зовут! — перекричал грохочущий оркестр ладный