моей дочери, без условий, оговорок и просьб о прощении, поскольку первое невозможно ставить, а второе — просить».

— Почему? — спросил Антон, закрывая папку. Это был не юридический вопрос, и Скарпа понял.

— Потому что мне написал особый аудитор, месье Леван. — Старик продолжил. — Семи лет от роду, своим детским почерком, печатными буквами. Я пересчитал. — Он повернулся к Адаму. — Ты был прав. Я ошибся в первой записи. Вот исправленные.

Адам выслушал серьёзно, как принимают контрольную на проверку. Посмотрел на папку в руках отца, потом на старика долгим, считающим взглядом.

— А башня? — спросил он. — Теперь прямая?

— Нет. Башню, построенную криво, не выпрямляют, Адам Леван. — Скарпа ответил сразу, не смягчая, тем же ровным ходом, каким оглашают опись. — Слишком поздно. Этажи стоят, жильцы въехали, фундамент не перезалить. Мою башню уже не спасти.

Вдруг Софи резко повернулась к стене и крикнула:

— Тише! Все тише!

Она подняла руку вверх, прося молчания, и двор замолчал, хотя никто, кроме неё, не слышал ничего, кроме обычного утра, голубей на карнизе, и трамваев по расписанию. Софи стояла лицом к трещине, чуть склонив голову, и на лице её происходило то, что бывает с лицом человека, слушающего музыку, которой ждал всю жизнь и не верил, что она существует.

— Она спрашивает людей, — пересказала Софи тихо. — Там, внутри. Она ходит спрашивает. По одному. По имени. Я слышу, как это звучит. Будто в огромной больнице, палата за палатой, кто-то открывает окна. — Голос её дрогнул. — Первые уже отвечают. Господи… Первые уже отвечают, и они… они… понимаете? Сотни лет никто не спрашивал эти души, а они не разучились. С первого раза.

— А что отвечают? — шёпотом спросила Агата.

Софи послушала ещё. По щеке у неё шла слеза, и она её не замечала.

— По-разному, — удивилась она. — В том и чудо, мадам, что по-разному.

Услышав это, Вайднер медленно направился к трещине через двор в своём кардигане, с зонтом, которым не пользовался, и по мере его приближения к стене Софи медленно поворачивала голову, ведя его звук.

— Господин Вайднер, — попробовал остановить его Антон. — Вы понимаете, что…

— Я понимаю больше, чем кто-либо из присутствующих, месье Леван, за исключением вашего сына. — Старый игрок не остановился. — Я ждал этого год.

У стены он буднично положил ладонь на трещину, как кладут руку на стойку, и начал, негромко, но так, что слышал весь двор:

— Маркус Вайднер. Плачу за возвращение Евы Леван, запись тысяча девятьсот сорок пятого года. Прошу огласить цену.

Двор замер. Софи, слушавшая изнутри, начала тихо переводить почти шёпотом, для всех:

— Она спрашивает… она спрашивает, знает ли он, что не связан с этой записью ни кровью, ни долгом.

— Знаю, — не смутился Вайднер перед стеной. — Я торговал чужой надеждой. Оптом и в розницу, с наценкой за отчаяние. Кроме того, я хочу упомянуть о подобном прецеденте, когда Софи сделала аналогичное. Она отдала свою надежду за чужого ребёнка. Мы с ней — две стороны одного баланса. Я не могу вернуть надежду тем, у кого забирал. Их сотни, и большинству уже не поможешь, но я могу вернуть её одной. Вернуть той, которая знает этой валюте настоящую цену. Считайте это… — он поискал слово в своём прейскуранте, — корректирующей проводкой. Оглашайте.

Пауза была долгой. Потом Софи, слушавшая с закрытыми глазами, побледнела.

— Она оглашает, — продолжила она. — Цена возвращения надежды — память. Не его память, а… о нём. Полностью. Все, кто его знал, любил, ненавидел, изучал, все забудут, что он был. Ориентировки, досье останутся, но имя на них перестанут узнавать. Он выйдет из этого двора, и никто из нас не обернётся. — Она открыла глаза и посмотрела на Вайднера. — Она говорит, что это справедливая цена. Ты забирал у людей надежду. Им казалось потом, что её и не было никогда. Теперь так же не будет тебя.

Двор молчал. Антон сделал полшага вперёд, но Вайднер поднял ладонь, не оборачиваясь.

— Не надо, месье Леван. Не сбивайте цену — это дурной тон. — Он помолчал, глядя на трещину. — Один вопрос, мадам. Запись в вашей новой книге, моя сделка, моё имя. Её тоже сотрут?

Софи послушала. Покачала головой:

— Нет. Люди забудут. Книга — будет помнить. Вечно. Такова природа записей.

И тогда Маркус Вайднер рассмеялся. Рассмеялся легко, молодо, так, как, наверное, не смеялся со времён случайного открытия Формы в старых документах замка Хольштайн.

— Всю жизнь я мечтал войти в историю, — с иронией произнёс он. — Договорились. — Он выпрямился, и голос его стал ровным и деловым, голосом человека, подписывающего лучшую сделку своей карьеры. — Цена оглашена полностью. Условия понятны. Согласен. — Пауза, и тише, себе. — Впервые не торгуюсь. Надо же, как просто.

Свет прошёл по трещине снизу вверх, тёплой полосой, и все присутствующие увидели то, чего никогда не смогли бы описать словами. Вайднер стоял у стены не шевелясь, и что-то уходило от него. Уходила не сила, не жизнь. Уходило имя. Оно снималось с него слой за слоем, как снимаются афиши со столба, и под последним слоем оказался просто худой, усталый, безымянный и совершенно спокойный старик в вязаном кардигане.

— Она спрашивает Еву! — Софи схватилась за арку. — Слушайте… слушайте, я переведу, я успею… Она называет её по имени. Ева Леван, запись сорок пятого года, продление добровольное, залог отстоявший… Она возвращает ей надежду — целиком, вместе с уплаченным… — Софи задохнулась. — Ева слышит. Господи. Она слышит! Первый вопрос новой книги, самый первый в истории: «Уйти или остаться?» И Ева… Ева…

Софи замолчала. Слёзы шли по её лицу, и она улыбалась.

— Она смеётся, — прошептала Софи. — Там, внутри. Она смеётся и уходит. Её душа свободна и обретёт вечный покой.

Все во дворе почувствовали, как из трещины потянуло тёплым дымом, мартовским талым снегом, полевыми цветами, чем-то ещё, чему нельзя найти названия, потому что так пахнет исполненная надежда, а её не нюхал никто и никогда. Адам стоял, задрав голову, ловя этот запах обычным человеческим носом, и махал рукой. Просто махал, как машут поезду.

— До свидания, тётя Ева, — прокричал он.

А потом тепло ушло, и трещина снова стала трещиной, и во дворе стало на одного человека больше и на одно имя меньше. Старик в вязаном кардигане постоял ещё немного у стены. Поднял зонт, которым не пользовался. Обвёл двор взглядом человека, прощающегося со спектаклем, который удался, и пошёл к арке. Агата, смотревшая прямо на него, поймала себя на том, что смотрит на пустую арку и не может вспомнить то, что хотела.

— Мам? — Адам дёргал её за рукав. — Мам, а кто