оживленнее. Время от времени он стряхивал с себя обнаглевшую саранчу или глупого геккона. Каждые полчаса вставал, осматривал песок, отряхивал пыльник. Мерзкие клещи чуют всех издалека, к утру он нашёл на плаще двух. Температура упала до тридцати трёх. Даже пить уже не так хотелось в такой прохладе. Плохо, что стало его клонить в сон. Он снимал перчатку, стягивал респиратор, растирал лицо и вставал, чтобы пятый или шестой раз встряхнуть от клещей пыльник.

Когда стало светать, пыль на дороге от проезжающего транспорта не успевала садиться, а пешие люди с вёдрами и сетями шли и шли из Губахи по дороге.

Люди шли добывать себе пропитание, и тут он увидал её. Да, это была та задрипанная, худая баба в солдатских ботинках. Респиратора у нее, конечно, не было, лицо она просто завязала тряпкой. Перчаток тоже не было. Ожогов она, судя по всему, не боялась. Котомка на плече, там, видимо, фляга.

Зачем она шла, Горохов догадывался. Ни вёдер для саранчи, ни сетей, ни рыболовных снастей у неё не было. На охотника на дроф она тем более не походила.

Он чуть пропустил её вперёд и пошёл по барханам за нею. Между барханов нашёл небольшой камень, кусок рыжего базальта в один кило весом, взял его с собой.

Наконец, когда солнце уже полностью вышло из-за горизонта, баба свернула с дороги. Свернула не на юг, не туда, где степь разбита на участки и где на каждом втором длинном бархане ветер колышет сети с саранчой. Она свернула на север, туда, куда посторонним с дороги сворачивать нельзя.

Вот тогда он и прибавил шагу. Скрываясь за барханами, стал быстро её догонять. Да, тут нужно было действовать быстро. Может, она не одна тут ходит. Да и до дороги совсем недалеко.

Он умел ходить по степи так, что его почти не было слышно. И обувь у него была специальная, дорогая, хорошая. Она поняла, что её кто-то преследовал только тогда, когда крепкие пальцы схватили её за шею чуть ниже затылка.

— Ой, — заверещала она, даже не пытаясь повернуться, чтобы посмотреть, кто её схватил, — ой, ой, чего вы? А-а-а…

Он сразу свалил её на бархан, лицом вниз, вдавил её лицо в песок:

— Не ори, — говорил он с нехарактерной для себя хрипотцой, — пасть закрыла, паскуда, закопаю в бархан. Башку от песка поднимешь, я её тебе размозжу. Поняла?

— Ой, песок горячий, лежать не могу.

— Не бреши, песок не горячий… и прекрати орать, а то убью…

— Нет у меня ничего, пустая я, только иду траву искать, — стала говорить баба, но уже заметно тише.

Она всё поняла.

— Врёшь? — Сказал он и сдёрнул с её плеча котомку. Как будто собирался её осматривать.

— Нет, не вру, не вру, только иду траву искать, — божилась она.

— А Вадюха где?

— Вадюха, какой Вадюха? — Спрашивала баба с заметной задержкой.

Геодезист понял, что вопрос она поняла и Вадюху она знала.

— Вадюха, кореш твой, что с тобой крутился. Где он? Он мне денег должен.

— Вадюха? — Она всё не понимает.

Горохов давит ей на шею, пытаясь вогнать её правую щёку в песок:

— Не смей мне врать, гнида, закопаю тут, ты тёрлась с Вадюхой всегда.

— Да я с ним не тёрлась, я его и знать-то толком не знала, так, иногда травой делились, — хнычет баба.

— Где он?

— Нет его уже.

— Сторчался, что ли?

— Да, сторчался, сторчался… Недавно.

— Ладно, понял, по-человечески ты не понимаешь, ну, тогда будем говорить по-плохому, вы, торчки, по-человечески никогда не понимали, уроды, — продолжал он, сжимая её хлипкую шею в своих сильных пальцах.

— Ой, всё… Ой, не надо так… Да не ломай шею, дышать не могу… Всё, не надо… Сейчас всё скажу.

— Где Вадюха?

— Дай хоть отдышаться-то…

Он опять сжал ей шею.

— Нет его, и не будет больше, — простонала она. — Нет. Кончился Вадюха.

— Где он?

— В санаторий его отвезли.

«Ну, вот, главное слово сказано, дальше будет легче».

— Кто отвёз?

— Да кто-кто, кто всегда отвозит. Люди Ахмеда. Лёва бармен, мразь, его сдал им.

— А что это за санаторий?

— Не знаю, никто не знает, туда всех отвозят… Отпусти шею…

— Всех торчков? — Спрашивает Горохов.

— Нет, всех, совсем всех, и прокажённых тоже, и стариков.

— А где он, кто там хозяин?

— Ой, отпусти, мне шею всю сломал. Не могу дышать, песок во рту. Тьфу… Тьфу…

— Где он и кто там хозяин?

— Не знаю, не знаю, Ахмед там хозяин, как кого туда определить, то ему маякуют, он людей присылает, а где этот санаторий, так только люди его знают. Сам оттуда ещё никто не возвращался, — пищала баба. — Кажется, на юг надо ехать… Но я не знаю…

— А почему его зовут санаторием?

— Говорят… Ну, слышала я такое, что доктор Рахим говорит прокажённым с последней стадией, что им нужно в санаторий… Но это я слышала через десятые руки…

Горохов её отпустил, достал из кармана пыльника камень и положил ей между лопаток:

— Это мина, детонатор настроен на колебание корпуса, пошевелишься — она взорвётся.

— Это мне не встать теперь? — Хныкала баба.

— Таймер на десять минут взведён, потом можешь встать.

— Сумка, сумка моя где? — Волновалась баба, стараясь не шевелиться.

Геодезист кинул ей под нос сумку, чтобы не волновалась. Баба схватила её, а он пошёл к дороге.

«Да, немного, совсем немного узнал. С санаторием связан бандит Ахмед. Может быть, доктор Рахим. Можно сказать, что ночь прождал зря».

Он дождался, пока на дороге никого не будет, и только тогда перешёл её.

Дела в этом месте у него ещё не кончились, он пошёл туда, где виднелись столбы, обозначающие участки, и колыхались на барханах сети со свежей саранчой.

⠀⠀

Глава 25

— Хорошая саранча, — сказал Горохов, заглядывая в ведро.

— А вам, дядя, чего? — спросил у него старший из мальчишек, паренёк лет четырнадцати.

Он крепко держал старенькую одностволку и всем видом давал понять, что он не побоится — выстрелит…

Второй мальчишка лет одиннадцати прятался за старшего и выглядывал у того из-за плеча.

Оба собирали саранчу без перчаток, у обоих пальцы жёлтые от жира насекомого.

— Парни, да вы не волнуйтесь, — чтобы успокоить ребят он садится на корточки, стягивает респиратор и очки, — у вас вон уже почти два ведра, я одно куплю, вам меньше тащить… Всяк деньги легче нести, чем ведро саранчи.

— А за сколько купите? — Спрашивает старший.

Он всё ещё не верит Горохову, ружьишко не опускает.

— Тридцать, но вместе