и смерти, — сказал я ей, взяв книгу в свои руку. — C'est l'histoire de Tristan et de la reine Isolde, — затараторил я. — Écoutez comment ils se sont aimés, dans une grande joie et dans une grande tristesse, et comment ils sont morts le même jour — lui à cause d'elle, elle à cause de lui.

Агата удивленно вздернула свою изящную бровку вверх. Она не поняла ни единого произнесенного мною слова. А я не смог сдержать своей довольной улыбки. Мне удалось приятно удивить её. И я тут же сделал перевод для неё:

— Это повесть о Тристане и королеве Изольде. Послушайте, как любили они друг друга, к великой радости и к великой печали, как от того и скончались в один и тот же день — он из-за нее, она из-за него. — И сразу же перевел взгляд на ее лицо. — Ты улыбаешься… — сказал я ей и меня окутало желание дотронуться до ее вспыхнувшей кожи на щеке. Но я сдержал себя. — Тебе нравится, когда тебе читают вслух?

— Мне никто никогда не читал вслух, милорд.

Её ответ меня удивил. Она была лишена такой простой радости.

— У тебя нет родителей? — рискнул уточнить у нее я.

— Мой отец бросил нас, когда моя мать была беременна мной. Она не справилась с тем, что преподнесла для нее судьба и покинула нас с сестрой, оставив на воспитание нашей бабушки.

— Джейн — твоя сестра?

— Моя сестра находится далеко отсюда, — ответила она мне, отрицательно помотав головой.

— Ты скучаешь?

— Очень. Очень скучаю.

Уголки ее глаз покраснели и Агата поспешно развернулась ко мне спиной.

Мне захотелось обнять ее, крепко сжать в своих руках и дать ей то тепло, в котором она так нуждалась. Но она не хотела, чтобы я прикасался к ней. Я помнил, что все еще был отвратителен ей. Я помнил её слова.

— Мне нравится как льется песнь из этих слов, милорд, но с меня и так хватит трагичности! — быстро ответила она мне, попытавшись скрыть дрожь в голосе. — Боюсь, я не смогу принять эту книгу.

— Почему ты решила, что она трагична? — недоумевал я.

— Они оба скончались в конце. Вы сами прочитали об этом!

— Да, они скончались в один и тот же день, Агата! Но это дар для влюбленных!

Мои пальцы потянулись к ее руке, но она быстро отдернула ее от меня.

— Если ты позволишь, то я могу читать тебе и дальше, — рискнул я, нервно сглотнув.

— А как же Ваши дела?

— Они подождут! Мне ведь нужно время, чтобы хоть немного восстановиться?

— Да, милорд. Вам нужно время.

Нам нужно время… И я готов ждать столько сколько потребуется!

— Никогда не думала, что Вы читаете романы, милорд, — еле слышно сказала она мне, опустившись в кресло рядом с моею постелью.

— Почему тебя так это удивляет?

— Вы не похожи на человека, который может…

— Искренне любить? — перебил её я.

Агата не ответила и потупила глаза на носы своих туфелек.

— Я знаю, что ты считаешь меня чудовищем. Но даже у чудовища есть сердце. И мое уже познало истинную любовь.

Глава 31

Весна, вступающая в свои права, дарила щедрые дни тепла. Такие щедрые, что под плотной тканью платья на моей коже выступила влажная испарина. И все, что мне хотелось — сорвать с себя эти бесконечные слои материи и ощутить прохладу живительного ветерка на своей коже. А Эдуард, напрочь забыв о государственных делах, настоял на том, чтобы мы наконец-то покинули удушающие стены замка и прогулялись по саду. Я, разумеется, не возражала. Солнце в этих краях было редким гостем, и упускать такую возможность было бы преступлением.

Милорд креп с каждым днём. Моя забота, мое участие в его выздоровлении, казалось, уже не требовались. Он вполне мог обходиться без моей помощи и опеки. Но я по-прежнему находила предлог оставаться рядом, проводить время с ним. Ведь история, которую он когда-то начал читать мне, так и не подошла к концу. А я была не готова прощаться с ней, не готова отпустить те мгновения близости и тепла, которые она нам дарила. Да и, откровенно говоря, что-то внутри меня стремилось как можно дольше удержать меня рядом с ним…

В саду, утопающем в цветущих яблонях и вишнях, Эдуард, опираясь на трость, шел чуть впереди, вдыхая полной грудью свежий воздух. Я следовала рядом с ним, наслаждаясь его возрождением, его возвращением к жизни. Он, словно подснежник, пробивался сквозь толщу вечного льда. И я надеялась, что это хрупкое чудо продлится как можно дольше.

— La nuit, un arbre épineux poussait de la tombe de Tristan, couvert de feuillage vert, de branches fortes et de fleurs parfumées, qui, s'étalant au fil de l'horloge, entra dans la tombe d'Isolde. Les riverains abattirent l'arbre épineux, mais le lendemain il renaît, tout aussi vert, fleuri et vivant, et s'enfonce de nouveau dans le lit de la blonde Isolde.

— Это была жертва! — воскликнула я, не дождавшись от него перевода. — Они искупили так свой грех!

— Как ты догадалась?

— Терновый куст… Добровольное искупление своих грехов жертвой.

— Ты отлично подтянула французский за это время! — похвалил меня Эдуард, забавно зажмурившись от ярких солнечных лучей.

— Я поняла не всё.

— Тогда если ты позволишь, то я переведу.

Одобрительно улыбнулась его просьбе.

— Ночью из могилы Тристана вырос терновник, покрытый зеленой листвой, с крепкими ветками и благоуханными цветами, который, перекинувшись через часовню, ушел в могилу Изольды. Местные жители срезали терновник, но на другой день он возродился, такой же зеленый, цветущий и живучий, и снова углубился в ложе белокурой Изольды.

— Вот кретин! — громко выкрикнула я, возмутившись. И быстро прикрыла свой рот рукой, вспомнив о нормах приличия.

В этом времени все было пронизано правилами и условностями. И мне приходилось соблюдать их, чтобы не выдать себя. Несмотря на то, что большинство этих неписаных законов я давно уже нарушила, мне нужно было вести себя соответственно времени, в котором я оказалась. Играть свою роль с максимальной правдоподобностью. Никто, в особенности Эдуард, не должен был даже заподозрить мою маленькую тайну — ту бездну, которая отделяла меня от этого мира. Тайну, знание которой могло разрушить все.

Каждый жест, каждый взгляд, каждое неосторожно брошенное слово могли выдать меня. Я ощущала себя актрисой на подмостках театра, играющей роль, которую не выбирала. И каждый раз, когда вступала в диалог с кем-либо, мной овладевал панический страх разоблачения.

Но сегодня, как я ни старалась, моя