— Посадить на такой крючок всю Эру — это гениально. Не хочешь болеть — плати, даже завидно, что не сам придумал.

Я оттолкнула от себя книги.

— Ты ведь это хотела знать? Какая жидкость в инструментариуме?

Ответить у меня не получилось, да это было бы излишне.

— Милорд Тиболт опознал раствор, не сразу, конечно, — Оуэн скривился. — В нем был яд из коры Лысого дерева.

— Но…

— Да-да, тот самый первоначальный вариант яда, рецепт которого ты видела в книге.

— Но это значит…

— Да.

Крис снова коснулся шейного платка, а я вцепилась пальцами в столешницу. Мир вокруг вдруг стал очень неустойчивым. Девы, умоляю!

— Это значит…

Все, что хотите, любой обет, деньги, обещание, только прошу вас!

— … что против него защитные амулеты бесполезны. Наверное, у меня на пальце была ранка, может, заноза, царапина. Этого хватило.

Шейный платок упал на стол. Я подняла взгляд, уже зная, что увижу, уже понимая, почему сердце стучит, словно сумасшедшее. Богини не услышали. На шее Криса расцвел тот самый первый и последний признак ветреной коросты, рисунок, напоминающий чешую.

Я вскочила, опрокинутый стул с громким стуком упал. Хотелось кричать. Топать ногами. Смахнуть со стола все эти книги!

— У меня осталось чуть меньше двух недель, — Оуэн встал и устало растер шею.— Поэтому мне наплевать на все обещания, экзамены и истерики юных графинь. — Он сделал шаг вперед, подошел почти вплотную. — Это тебе понятно, Иви-ви-дель?

Он произнес мое имя по слогам, будто впервые. А я словно впервые его услышала. Просто имя, без насмешки и горечи. Я перевела взгляд с шеи на подбородок, а потом на губы, которые оказалась слишком близко.

Вот так и падают в бездну. Только для меня наверняка уже поздно, потому что я бегу к ней изо всех сил, торопясь узнать, так ли притягательна ее темнота, как говорят люди.

Не знаю, кто из нас сделал первое движение, он нагнулся или я сама подалась вперед, но… Девы, когда его губы коснулись моих, теплые, сухие и неимоверно мягкие, весь мир исчез. И библиотека, и книги на столе, и даже короста. Руки Криса скользнули мне на талию, рывком придвинули к себе, а я, сама того не замечая, тянулась и тянулась к нему, ловя дыхание и каждое движение, пусть мимолетное и слишком быстрое, чтобы запомнить. Слишком сладкое, чтобы забыть.

Он поднял голову, разглядывая меня как какую-то диковинную зверушку, больше удивленный, чем недовольный.

— Я вижу в твоих глазах жалость, Ивидель? — Губы, только что касавшиеся моих, скривились. — Даже интересно,насколько далеко ты позволишь мне зайти во имя сострадания?

Иногда слова причиняют не меньшую боль, чем поступки. Я вздрогнула и замахнулась, желая влепить пощечину, словно кухаркина девка настырному конюху. Но Оуэн легко перехватил мою ладонь.

— Я не позволю ни одной женщине бить себя, — заявил рыцарь. — Запомни это, — и совсем не по-рыцарски оттолкнул мою руку.

Я отпрянула и ударилась спиной о стол, злополучная стопка все-таки упала, книги рассыпались по полу. Я этого не забуду. И ему не позволю. Потому что Ивидель Астер не кухаркина дочка.

— Уходи, — он оглядел пустой зал. — Ты узнала, что хотела.

— А ты нет, — голос дрожал, но я заставила себя говорить. — Есть случаи излечения от коросты. На городском рынке Льежа…

— Знаю, уже две ночи там брожу, даже кошельком с золотом светил, но охотников ударить меня по голове целительской дубинкой так и не нашлось.

— Надо найти излечившихся, — я говорила слишком торопливо, потому что меня снова захлестнуло отчаяние, густо замешанное на стыде. Или стыд, замешанный на отчаянии. И ненависти. Я ненавидела себя за то, что продолжала стоять здесь.

— Искал я этих выздоровевших. — Оуэн взял со стола инструментариум, снял со спинки стола пальто. — Они неуловимы, как видения Дев. Кто-то слышал, что у его соседа третья жена четвертого сына совершенно точно излечилась, но, — рыцарь развел руками. — Этих людей невозможно найти.

— Я знаю одного, — я скорее почувствовала, чем увидела, как он замер, как равнодушие сменилось интересом. — Я знаю модистку, у одного из ее соседей излечилась дочь.

— Опять третий знакомый четвертого пекаря?

— Может быть, но ты не в том положении, чтобы разбрасываться даже ничтожными шансами.

— Я поговорю с ней, — он поднял книги и небрежно побросал их на стол.

— Поговоришь с модисткой? — настал мой черед усмехаться. — С какой из десятка? О чем? О шляпках? Или о последней модели корсета? — Я все-таки нашла в себе силы поднять голову и посмотреть в лицо Криса. — Это стоит твоей жизни? Желание отправить меня восвояси? Неужели так трудно принять помощь?

— Почти так же трудно, как тебе посмотреть мне в глаза, — он обернулся и тихо проговорил. — Идемте, леди Астер. — Я продолжала стоять. — Забудьте о том, что случилось. Я больше никогда вас не коснусь. Даю слово. — Я выпрямилась, и он устало добавил. — Идемте же. Вы сами предложили помощь.

Модистка равномерно постукивала по столу пальцами, я не отводила взгляда от ее рук, тщетно стараясь вспомнить имя женщины, это внесло бы в разговор нечто личное, что немаловажно, когда просишь об одолжении. А беседа была именно личной, я спрашивала, но она не обязана была отвечать. Но имя упорно продолжало ускользать, как нечто незначительное. Мадам Мьек? Сьек?

— Леди Астер, позвольте узнать, чем вызвано ваше любопытство?

— Увы, не могу, — я повернула голову, глядя сквозь приоткрытую дверь кабинета на оставшегося в общем зале Оуэна. Одна из мастериц что-то спрашивала у рыцаря, он, улыбаясь, отвечал. Почему бы и нет? Рисунок на шее был надежно скрыт под шелковым платком, а все остальное девушке очень нравилось.

— Это он? — спросила, проследив за моим взглядом, модистка. — Он болен? — Я не ответила. — Такие, как он, просто ходячая неприятность для юных леди. Поверьте той, что в свое время сильно обожглась.

— Верю. Но вы не ответили на вопрос. Об излечившихся от коросты?

— Вы уже все знаете, леди Астер, у моих девчонок языки без костей. Чего вам еще? Они же рассказали вам про безногого Кэрри с рынка?

— А также про безликих Грена и Труна, — я перевела взгляд на ее немного некрасивое, тонкое