Вева, которая будто уже знала, что я вернулась. Позже тетя Пака сказала, что Вева звонит регулярно, но в тот день я восприняла ее звонок как знак судьбы. Мы обсудили работу – ее, мою, Лолитину (с Лолитой Вева подружилась). Понизив голос, будто тетя Пака могла что-то расслышать из гостиной, я поделилась с подругой догадками по поводу Лолиты, а Вева рассказала, что однажды они вчетвером обедали – Вева, Лолита, некая Милита и Лунный Луч. Вева планировала присоединиться к просветительской деятельности Лолиты. И тогда я выложила подруге все – и про разрыв с Фелипе, и про Карлоса. На том конце провода повисло тяжелое молчание.

– И что ты будешь делать? – наконец спросила Вева.

– А что я могу? Думаю, ничего.

– Но чего бы тебе хотелось?

Единственное, чего мне хотелось, – прижаться всем телом к Карлосу, зарыться в него, как животные зарываются мордой в корм, но я стыдилась в этом признаться. Это было против всякой логики, а значит, я не могла этого желать.

– Я не знаю.

– Ну вот когда узнаешь, сразу сделай. Не думай ни об отце, ни о ком. – Я испуганно молчала, а Вева продолжила: – И непременно купи красное платье на праздник, пусть соседки сплетничают, мы ведь теперь самостоятельные женщины.

Эстрельита переехала в отдельную квартирку недалеко от площади Конститусьон. Там было уютно, окна выходили в большой внутренний двор, где пахло жареной картошкой и чурро[87]. Когда я заглянула к ней в гости, Эстрельита угостила меня сладким вином, перемыла кости бывшим товаркам и похвасталась, что она независимая женщина, а не чья-то там содержанка. Я обратила внимание, что полка с романчиками Ретаны завешена платком – так люди завешивают воспоминания о лучших временах, чтобы они не ранили.

– Ты знаешь, что правительство амнистировало всех участников Октябрьского восстания в Астурии? – сказала Эстрельита ни с того ни с сего, и глаза ее вдруг сделались непроницаемыми, как платок, закрывший книги Ретаны. – Люди берут штурмом тюрьмы, теперь запрещено преследовать профсоюзы.

– И что ты об этом всем думаешь?

– Не знаю. Пока я вступила в Национальную конфедерацию труда, а там видно будет.

На этом она закрыла тему и переключилась на рассказ о своих новых песнях, о том, что я пропустила в ночной и театральной жизни Мадрида, пока смотрела, как умирает мать. Но все, о чем рассказывала Эстрельита, казалось мне бесконечно печальным.

В Мадриде было неспокойно. Стычки в “Веселом ките” из шутливых превратились в агрессивные, и Эстрельита, когда-то относившаяся ко всем ровно, теперь называла фалангистов обидными прозвищами вроде Манерной Толстухи, Маменькиного Сынка и Нервной Сеньоры.

– Нервная Сеньора жахнул кулаком по столу и назвал Себастьяна педерастом.

– Себастьяна? Так он теперь в вашей компании?

– Иногда. Его жена ждет ребенка, сам он звезд с неба не хватает, но парень приятный.

– Он женился? – Я ушам своим не верила.

– На переспелой особе, которая ухаживала за больными родителями, да так чуть в девках и не осталась. – Эстрельита заметила выражение моего лица и скорчила покаянную гримаску: – Но тебе-то такое точно не грозит.

– Ну да, мы не замужем, потому что сами того не хотим.

– А эта дуреха из тех, на ком женятся, чтобы скрыть грешки. Себастьян порой заглядывает в кабаре пропустить рюмочку.

Потом я часто вспоминала Себастьяна. Мне предстояло самой ощутить, какое напряжение повисало в “Веселом ките”, когда встречались писатели-фалангисты и левые интеллектуалы. Но Себастьяна я там не видела. Я задавалась вопросом, не выполняет ли он новое поручение Лунного Луча, и пыталась представить себе их захватывающие приключения. Сама я после возвращения в Мадрид чувствовала себя страшно далекой от всего этого. Лорка, с которым я однажды столкнулась на перекрестке улиц Гойя и Алькала, тоже перестал бывать в “Веселом ките”.

– Сейчас все сводится к политике, а единственные люди, чью сторону я готов принять, – это бедняки. Все требуют, чтобы ты навесил на себя ярлык, – в голосе Лорки слышалась усталость, – а я не хочу. Со дня на день уеду в Гранаду.

Интересуясь социальными проблемами, Лорка при этом был далек от политики, что вызывало насмешки, и не только среди друзей, не терявших надежды привлечь его на свою сторону, но и в левых газетах. В “Мадридском геральде” поэта именовали капризным и инфантильным. Как выяснилось, Лорка, казавшийся мне намного выше этой суеты, болезненно относился к подобным несправедливым нападкам.

Папа, чьи взгляды были для меня мерилом в политических вопросах, заблудился на просторах скорби, и без его поддержки раздоры в “Веселом ките” производили на меня ужасающее впечатление. Все-таки это были просто игры балованных детей. После победы Народного фронта[88] к нашим старым знакомым из Фаланги присоединилось множество рассерженных молодых людей. Вскоре партия была запрещена, но фалангисты, оказавшись в подполье, озлобились еще больше. Стычки, происходившие в те дни, были предвестниками будущего.

В один из весенних дней 1936 года Карлос вернулся в пансион весь в крови, и на этот раз кровь была его собственная. Несколько фалангистов проникли в колонну манифестантов и затеяли драку. Увидев, что Карлос помогает раненым, один из смутьянов запустил ему камнем в голову. Карлос потерял сознание, и, возможно, все обернулось бы куда хуже, если бы его не нашел Хосе Луис, университетский однокашник и один из былых любовников Ангустиас.

– Самое ужасное, – рассказывал Карлос, – что Хосе Луис вступил в Фалангу еще до ее запрета, он занимается организацией подобных провокаций, потому что разочаровался в Республике. Но на самом деле он, похоже, бесится из-за того, что жизнь сложилась не так, как он хотел. До чего жаль, что люди, у которых есть возможности, не умеют ими пользоваться.

Карлос покраснел, словно сказал что-то лишнее. Не знаю почему, но эти его слова были для меня будто удар хлыстом, и я мусолила их всю бессонную ночь. Мне хотелось сказать ему, что он не прав. Вева велела мне думать о собственных желаниях, вот только желания эти причиняли мне боль.

С того раза у него остался уродливый шрам возле уха. И тем не менее Карлос по-прежнему выходил на улицы и помогал раненным в столкновениях, а я боялась, что однажды он погибнет, что принесут его бездыханное тело и что никто больше никогда не посмотрит на меня так, как он. Не помню, какими словами я описывала свои чувства в телефонном разговоре с Вевой, но ответом мне было либо гнетущее молчание, либо ничего не значащие фразы. Когда я рассказала про Хосе Луиса, Вева заметила, что он, безусловно, жизнью не удовлетворен, но еще не потерял надежды.

– Надежда способна вытеснить злобу, – сказала она.

В те дни погибло больше двухсот человек, многие молодые люди вступали в