он изучил её от корки до корки и теперь мог за полчаса состарить себя на десять лет или, наоборот, скинуть пяток. Маскировка же добавляла последний штрих — тот самый, который отличал просто хороший грим от идеального. Чуть сместить пропорции, чуть изменить тени, чуть подправить то, что кисточкой не подправишь. Результат был такой, что попаданец иногда сам себя не узнавал в зеркале, и это была ни разу не фигура речи.

Все же театры — это золотая жила. Каждый театр — это набитый зрительный зал с рассеянными зрителями, это тёмные коридоры и закулисье с реквизитом. А человек, покупающий билет, — не подозрительный элемент. Он театрал, культурный член общества, ценитель прекрасного. То, что после занавеса этот любитель прекрасного остаётся в здании — ну, о таком как-то не принято думать.

На третий раз он рискнул — и зашёл в Мариинский. Не в сам зал, нет — на это денег однозначно жаль было бы, билет в партер Мариинки стоил как месячная аренда его комнаты. Но при Мариинском был буфет, в который можно было попасть и без билета — через служебный вход, по коридору мимо кладовых и далее налево. Кладовые, кстати, он тоже не обошёл вниманием.

Несмотря на скромное название «буфет», это было просто другим миром. Если Суворинский — это, грубо говоря, столовая для среднего класса, то здесь шикарный ресторан. Мрамор, бронза, зеркала в золочёных рамах. Официанты в белых перчатках. Шампанское в серебряных ведёрках. И — публика. Господи, какая публика. Мужчины в безупречных фраках, женщины в платьях, стоимость которых Семён мог только угадывать — и то в нулях путался. Драгоценности — на шеях, запястьях, пальцах, в ушах, в волосах, на чём только не. Кольца, серьги, браслеты, ожерелья, диадемы… Один только гарнитур на той вон блондинке потянул бы, наверное, на годовое жалованье фабричного рабочего. Или на два.

Семён стоял у стены, прикидываясь то ли официантом, то ли чьим-то секретарём, и чувствовал себя как голодный волк, забредший на скотный двор. Столько целей, столько возможностей — и при этом каждая вторая… да нет, каждая первая дама увешана магическими побрякушками, каждый третий мужик — с перстнем, от которого за версту фонило чем-то нехорошим.

— Только смотреть, — строго приказал он сам себе. — Пока — только смотреть.

Ушёл из Мариинского без добычи, зато с бесценной информацией. И ещё — с двумя париками, банкой грима высшего качества (немецкого, между прочим, фирмы «Лейхнер», что бы это ни значило, но качество явно лучше, чем имеющиеся) и набором накладных бровей. Кладовые Мариинки были раем для любителя перевоплощений — там хранился реквизит десятков постановок, от боярских шуб до римских тог. Семён не жадничал — брал только то, что мог унести незаметно, и только то, что было нужно для работы.

«Ты превращаешься в заядлого театрала», — заметил Шиза после четвёртого визита. Или пятого, он уже сбивался.

— Культурно обогащаюсь, — парировал Семён. — Расширяю кругозор. Повышаю квалификацию.

Деньги, между тем,прибывали. Не стремительно — Сема не жадничал и работал не чаще двух-трёх раз в неделю, чередуя театры, — но вполне стабильно. К концу второй недели жизни на Разъезжей у него было околодвадцатирублей. Сумма, которая ещё месяц назад показалась бы фантастической, а теперь вызывала лишь мысль «маловато будет, надо бы сорок, а лучше полтос».

Улетели, правда, денежки так же быстро, но хотя бы с пользой. Для дальнейшего профессионального роста нужна была одежда, и уже не обноски от Кузьмича, нет. Настоящая новая одежда, из настоящего магазина. Ну, не с Невского, конечно, а из лавки на Литейном, где торговали готовым платьем для приличных людей — а Семен был рад возвращению в эту категорию. Приличных людей, в смысле.

Костюм — тёмно-серый, тройка, из английской шерсти. Пять двадцать. Сидел — ну, не как влитой, но после легкой коррекции посадки плеч и осанки — вполне, зеркало не врало. Рубашка — белая, чистая, с крахмальным воротничком — рубль сорок копеек. Галстук —рубль двадцать…дичь, конечно, но положение обязывает. Ботинки взял в обувной мастерской на Владимирском — целых семь рублей, зато кожа настоящая, и мастер подогнал по ноге за дополнительный четвертак.

Результат превзошёл ожидания. Семён стоял перед зеркалом в своей комнате — большим, полноценным зеркалом, купленным на барахолке за полтинник, — и не узнавал себя. Из зеркала смотрел… ну, не красавец, не будем врать. Но вполне приличный молодой человек. Худощавый, бледноватый — ну так кто в Петербурге не бледноватый, климат такой, — но одетый чисто и со вкусом. Если добавить грим, парик и маскировку — то и вовсе Антон Петрович Зимин, мещанин, двадцати семи лет, торговец стеклянной посудой. Причем преуспевающий торговец. Человек, которого можно пустить в ресторан.

Ресторан. Вот это классная идея.

Глава 21

— Нет, серьёзно, — сказал Семён своему отражению. — Я заслуживаю нормальной еды. Ну хотя бы чтоб не надо было думать, гавкало оно вчера или мяукало.

Ресторан Семён выбирал по тому же принципу, что и доходный дом — средний. Не дно, но и не «Донон» какой-нибудь, куда без фрака и рекомендации не сунешься. На Гороховой нашлось заведение под вывеской «Трактиръ Палкинъ» — не тот, самый первый, на Невском, а поновее, из одноимённой сети. Да, очевидные решения в бизнесе для этого мира тоже работали. Два зала, скатерти на столах, официанты в фартуках. Цены — божеские, по ресторанным меркам, а так — не очень.

Семён вошёл, стараясь выглядеть так, будто заходит сюда каждый день. Лёгкий грим под привычный уже образ Зимина — борода, усы, парик. Костюм. Ботинки. Галстук, который, правда, завязан криво, потому что завязывать галстуки его не учили ни в этой жизни, ни в прошлой, а маскировка почему-то не помогла… наверное, это всё же к классу «политик» больше относится.

— Столик на одного, — сказал он официанту тоном, который репетировал перед зеркалом двадцать минут. — У окна, если можно.

— Пожалуйте, — официант скользнул оценивающим взглядом по костюму, по лицу, по ботинкам. Видимо, результат оценки оказался удовлетворительным, потому что он всё-таки провёл Семёна к столику с видом на достаточно оживлённую улицу.

Меню. Настоящее меню, на плотной бумаге, с ценами. Семён раскрыл его и минуту просто смотрел, привыкая к тому, что выбор — это не «щи или каша», а три страницы блюд. Борщ